Архив Тегов:строев

Сергей Строев: Проблема утраты и программа восстановления личной и коллективной субъектности

Доклад к X Съезду ПАНИ

Одним из результатов разрушения советского государства и всей связанной с ним системы общественных отношений и общественного сознания стала тотальная атомизация и маргинализация населения, катастрофическое отчуждение человека как от других людей, так и от смыслов существования. Советская социальная система формировала целостный образ, определяющий координаты и смыслы жизни человека, с одной стороны, через устойчивые мировоззренческие константы, а, с другой стороны, через сопричастность к ценностям, явлениям и процессам, выходящим по своему масштабу далеко за пределы индивидуального существования, через отождествление себя с которыми человек обретал ощущение осмысленности бытия и своего рода «бессмертия». Перечислим конспективным образом эти константы и ценности.

(1) Культура рационального мышления, прививаемая в школе в сочетании со знанием основ наук и представлением об их актуальном состоянии. Это делало мир логичным, структурированным, достаточно понятным и предсказуемым, формировало устойчивый внутренний мировоззренческий стержень и фильтр, позволяющий отличать достоверную информацию от сомнительной, а сомнительную – от явно и заведомо ложной. При этом прививаемые основы научной культуры не ограничивались естествознанием, но распространялись также и на представления об общественном развитии, его законах и направлении. (2) Сформированное представление о высшей ценности научного познания, технического и художественного творчества, накопления и сбережения культурного богатства, сохранения исторической памяти. Своего рода культ лаборатории, музея и библиотеки. Оптимистическое представление о жизни как о непрерывном поступательном прогрессе и развитии – интеллектуальном, духовном, научно-техническом, социально-экономическом, материальном. Представление о движении «вперёд и вверх», о том, что «сегодня лучше, чем вчера, а завтра будет лучше, чем сегодня». Позитивный образ будущего как эпохи свободы, открытий, познания и творчества, полётов на далёкие звёзды, освоения Вселенной и т.д. (3) Представление о Родине как о совокупном «мы», связывающем всех граждан страны, как ныне живущих между собой, так и их в целом со всеми поколениями предков и потомков. Представление о том, что человек, прожив жизнь, не исчезает бесследно, а вливается в этот поток, в любом случае внося в него всё, что он за свою жизнь создал («всё остаётся людям»), а в случае каких-то выдающихся достижений (воинских подвигов, научных открытий, особых трудовых достижений и т.д.) и оставляя по себе навсегда сохраняемую память (своего рода «бессмертие»). Через представление о Родине как о коллективном «мы» формировалась, во-первых, сопричастность ко всем её свершениям и достижениям, чувство гордости, мощи и могущества, во-вторых, личной защищённости своей причастностью к этому «мы», а, в-третьих, высшей ценности, которая столь велика и значима, что её есть смысл защищать даже ценой собственной жизни. Отсюда же вытекало чувство коллективной собственности: наша земля, наши леса, поля и реки, наши города, наши заводы и фабрики, наши институты, музеи, библиотеки и обсерватории, наша армия. Понятие большой Родины, таким образом, наполнялось конкретным содержанием: чувством коллективной собственности, готовностью защищать её от внешних посягательств. (4) Признанная ценность труда как акта созидания, осмысляемая одновременно в координатах Родины (процветания, благосостояния своего коллективного «мы», как своего рода обустройства и украшения общего дома) и в координатах прогресса (строительства того самого прекрасного завтра, приближения «к звёздам»). Всеобщая солидарность в труде на общее благо страны. Причастность к конкретному трудовому коллективу как своего рода «братству», не ограничивающемуся только чисто производственными отношениями и хозяйственными функциями, но выступающему первичной ячейкой общего гражданского «мы» Родины, берущему на себя также функции социализации личности, общественного воспитания, сохраняющему некоторые элементы коллективной ответственности по типу «круговой поруки». Отношения в трудовом коллективе основывались не только и не столько на формальном трудовом договоре (найме рабочей силы, классическом для капитализма чистогане: «труд в обмен на деньги»), сколько на принадлежности к корпорации и множестве формально непрописанных этических связей, моральных воздействий, общения и т.д. В этой связи, кстати, в советском обществе смена места работы, если она не имела достаточно весомых причин для оправдания, осуждалась почти как предательство своего коллектива. Идеальной трудовой биографией считалось, придя в юности на предприятие (завод, фабрику, научно-исследовательский институт), сохранять ему верность до самой пенсии и поступательно расти в квалификации, образовательном статусе, должности и звании в пределах того же самого предприятия или учреждения. В этом случае завод или НИИ становился своего рода материализацией смысла всей трудовой жизни человека, его «сухим остатком», тем наследием, которое он оставлял грядущим поколениям и в котором «оставался на земле даже после смерти». Зачастую это проявлялось и в том, что предприятия сохраняли о работниках, посвятивших им свою трудовую жизнь, память в форме документов, мемориальных табличек на рабочем месте и т.п. Особое значение такая память имела в научных и учебных институтах, формируя школы и линии преемственности, но сохранялась она и на заводах и фабриках. В некоторых случаях формировались целые профессиональные династии, работавшие на одном предприятии или в одном учреждении в течение нескольких поколений от отца к сыну и от деда к внуку. Помимо причастности к трудовому коллективу важное значение имела самоидентификация со своей профессией, гордость за неё, расширение и углубление своих профессиональных знаний, совершенствование своих профессиональных навыков и мастерства, что определялось оценкой достоинства человека как мастера в своём деле, имеющего именно в этом качестве значение для окружающих в строительстве страны как общего дома. (5) Устойчивое, ясное представление о юридических законах и действующих в обществе правилах поведения и моральных нормах. Защищённость гражданина от любых неправовых посягательств, ясные границы прав и обязанностей. Явления, связанные с криминалом и даже просто с аморальным образом жизни, были вытеснены на периферию и загнаны в глубокое подполье, маргинализованы. Нормальный человек мог жить, с ними практически не сталкиваясь. Представления о справедливости и неотвратимости наказания за совершение преступления. Невозможность социального успеха в обход или путём прямого нарушения законов и установленных правил, основанное на реальном опыте знание о том, что нарушение закона ведёт в тюрьму, а не к богатству, славе и успеху. (6) Защищённость и неприкосновенность прав законно приобретённой личной собственности. (7) Социальная и экономическая стабильность. Бесплатное образование. Возможность планировать свою жизнь на десятилетия вперёд, включая и профессиональную карьеру, и крупные покупки, и обеспечение старости. Гарантированность оплачиваемой работы. Отсутствие инфляции и сохранность сделанных в советских рублях накоплений. Надёжность и ответственность государственной банковской системы. Надёжные гарантии достойного пенсионного обеспечения по старости или в случае инвалидности. Бесплатная медицинская помощь. Даже в крайнем случае экономического кризиса – ответственность государства (как общего «мы») за обеспечение каждого своего гражданина необходимым для жизни минимумом продуктов независимо от «экономической целесообразности». (8) Общественная установка на соблюдение верности в семье. Осуждение «свободных» внебрачных отношений как аморальных и антиобщественных. Безусловное общественное осуждение как нарушения супружеской верности, так и реализации права на развод. Образ семьи как устойчивой ячейки общества (в норме – один раз и на всю жизнь), основанной на соблюдении верности взаимным обязательствам.

Все эти перечисленные выше константы, определявшие координаты и смыслы жизни человека, рухнули вместе с советским обществом. В первую очередь рухнули все представления о ценности труда и смысле жизни как коллективном создании общего дома и общего светлого будущего. Всё, что было создано трудом многих поколений, в течение нескольких лет оказалось частью растащенным, частью варварски уничтоженным в ходе санкционированной государством оргии мародёрства. Нужно себе представить трагедию людей, на глазах у которых были уничтожены труды всей их жизни: родной институт или завод. Речь идёт не просто о привычном месте получения зарплаты в обмен на наёмный труд, а об уничтожении того, что было смыслом всей трудовой жизни людей, их вкладом в «вечную жизнь» коллективного «мы». Такому же хищническому мародёрскому разграблению подверглись природные богатства страны, её недра, земля, леса, озёра и реки. Частью они оказались вырванными и огороженными в «частную собственность» (причём чисто криминального происхождения), частью – просто «ничейными». Таким образом, было полностью утрачено непосредственное наполнение понятия Родины как своей земли. Земля стала очевидно не своя, а защищать ценой своей жизни от внешнего врага те самые «родные берёзки», которые уже пилит, извлекая сиюминутную выгоду, местный криминальный коммерсант, стало очевидно бессмысленно. «Своим» перестал быть и город, подвергаемый самой варварской перестройке, опять-таки в сиюминутных частных коммерческих интересах. Государство полностью сняло с себя все социальные обязательства, начиная от защиты жизни (вспомним брошенное на съедение дудаевскому зверью русское население Чечни) и заканчивая пенсией по старости или по инвалидности. Более того, государство не просто полностью устранилось от проблем населения, но и несколько раз само буквально выступило в роли грабителя, путём инфляции (то есть обесценивания денег как своих обязательств) фактически изъяв у населения все сделанные в денежной форме накопления, и это не говоря уже о взимаемых с населения налогах. В своё время известный английский историк Эдуард Гиббон отметил: «Та общественная добродетель, которая у древних называлась патриотизмом, имеет своим источником глубокое убеждение, что наши собственные интересы тесно связаны с сохранением и процветанием той свободной системы правления, в которой мы сами участвуем». Отчуждение же граждан от участия как во власти, так и в общенародной собственности и связанных с нею благах, разрыв связи собственных интересов с интересами замкнувшегося в закрытую корпорацию чиновников государства, полностью уничтожает почву патриотизма, то есть сопричастности к государству и его интересам, а также отношения к окружающему пространству как к своему (наша земля, наши родные берёзки, наша улица, наш город, наш завод, наша Родина). В этом случае патриотизм либо исчезает полностью, либо с помощью одуряющей пропаганды подменяется «стокгольмским синдромом», тем, что в психоанализе называется «идентификацией с агрессором», то есть отождествлением себя со «своим» насильником, в роли которого выступает в данном случае отчуждённое от общества и нации государство-корпорация. Вместе с ощущением коллективного «мы» рухнуло и ощущение защищённости. Будущее стало непредсказуемым, исчезла возможность долгосрочного планирования в жизни и преимущества фундаментального серьёзного образования и глубокой профессионализации и специализации в своём деле. Преимущества получили «рудеральные» стратегии жизни, то есть готовность легко и часто менять как место работы, так и профессию, не привязываясь к ним. Обесценились собственно производственные и творческие навыки, мастерство в своём деле и, напротив, оказались востребованными умения правильно позиционироваться, сформировать имидж, составить резюме, выгодно позиционировать себя и продать на рынку труда и услуг. Произошло полное отчуждение человека от смысла своего собственного труда, труд по сути свёлся к продаже времени своей жизни за деньги. С падением авторитета науки и разрушением системы образования оказалась утрачена рациональная и адекватная картина мира, способность к критическому восприятию и анализу информации, критерии её оценки. В совокупности с фрагментарным, клиповым образованием шквал откровенного мракобесия в СМИ (инопланетяне, фэнтази-истории «древних цивилизаций», магия, гадалки, ясновидящие, экстрасенсы, «энергетические потоки», «астральные тела» и т.д. и т.п.) привёл к полной иррационализации картины мира и к возможности внушить людям сколь угодно нелепые и фантастические образы реальности. Произошла тотальная криминализация всех общественных институтов и общественных отношений. Нарушение закона стало обязательным условием социального успеха, а его соблюдение – уделом «лузеров», «тяглового сословия», «кормовой базы». Фактически функцией правосудия стало не поддержание законности, а формальное юридическое оформление итогов борьбы криминальных кланов за собственность и власть. Иными словами, сажать стали не за воровство, а за утрату положения в криминально-государственной иерархии. Одним словом, человек оказался, во-первых, полностью атомизирован, десоциализирован и маргинализован, во-вторых, дезориентирован, лишён устойчивой картины мира и критериев (методологических, логических, эстетических и моральных) оценки окружающего мира и, в-третьих, лишён ценностей и собственно смысла жизни. Возникло состояние тотальной аномии.

При этом в постсоветском обществе не сформировались и те точки опоры личности и социума в целом, которые характерны для капитализма. Это, впрочем, и естественно, поскольку не сформировался и сам капитализм как общественно-экономическая система, основанная на абсолютизации частной собственности, расширенном производстве, частной инициативе и предпринимательстве, развитом товарном производстве, свободе рыночной торговли, найме свободной рабочей силы и т.д. Главным образом, в РФ так и не сформировалась главная и фундаментальная структура всей капиталистической системы: расширенное производство. Новая социальная система сложилась вокруг доступа к распределению нетрудовой сырьевой ренты и, соответственно, несмотря на крайнюю степень неравенства доходов, так и не возникла характерная для капитализма классовая структура, потому что классы как большие социальные группы определяются именно в отношении к своей роли в производстве и не просто к собственности, а собственности именно на средства производства. В обществе же, в котором центральным фактором стало не производство, а распределение нетрудовых доходов, не могла сложиться ни экономическая база капитализма, ни характерная для него надстройка с присущими ей правовыми и моральными нормами, отношениями, ценностями и институтами.

Однако важно при этом отметить, что и в самом западном мире разрушение экономического базиса капитализма, связанное с невозможностью дальнейшего роста и расширения, падением средней нормы прибыли и монополизацией частными банковскими структурами возможности создания эквивалентов стоимости по близкой к нулю себестоимости (эмиссия фиатных, то есть необеспеченных денег), неизбежно привело к разрушению и капиталистической «надстройки» – правовых норм, общественных и государственных институтов, ценностей, отношений, образа жизни и т.д. В первую очередь речь идёт о разрушении центральной и в определённой мере сакральной для капитализма правовой и ценностной категории – «священной» и неприкосновенной частной собственности. Новая, по сути уже посткапиталистическая общественно-экономическая система, сложившаяся на основе монопольного права финансовой олигархии на эмиссию фиатных денег, являющихся обязательным средством расчётов (виртуализм, капиталократия), подменила реальный рынок завуалированной системой политически мотивированного (то есть в интересах сохранения и устойчивости власти и управления) изъятия и последующего распределения благ. Фактически произошло не что иное, как демонтаж социально-экономической и правовой системы капитализма самим же монополистическим капиталом с целью сохранения власти и положения в условиях неизбежного коллапса прежних отношений и социальных механизмов. Произошла «революция сверху», в результате чего порождённая капитализмом в процессе концентрации капитала монополистическая олигархия сменила средства обеспечения своего олигархического положения, сформировав командно-административную систему и заменив эквивалентный рыночный обмен политически мотивированным распределением. «Идеологически»  эта революция была прикрыта рассуждениями об увеличении социальных гарантий, социальной защиты, «правами человека», «гуманитарными соображениями», «социальной справедливостью», «заботой о бедных» и прочими социал-демократическими лозунгами. В действительности же за этим стояла и стоит претензия олигархии по своему усмотрению отбирать собственность у законных владельцев и раздавать её в награду за лояльность. Социальной базой этой революции стало совокупное люмпенство («профессиональные» безработные, грантополучающая псевдотворческая псевдоинтеллигенция, мигранты, активисты извращенческих «сексуальных меньшинств» и т.п.). При этом если изначально изъятие собственности осуществлялось в завуалированных и внешне относительно цивилизованных формах (инфляция, налоги, произвольные повышения цен на «принудительные» услуги, например, жилищно-коммунальные), то чем дальше, тем более оно становится демонстративно разбойничьим: налоги становятся откровенно конфискационными и принимают характер фактической экспроприации (как, например, во Франции при «социалисте» Олланде), банковская система «узаконивает» кипрский прецедент, правовая система утрачивает всякую связь со здравым смыслом и становится совершенно непредсказуемой и сюрреалистической (соответственно, штраф сколь угодно астрономического размера может обрушиться внезапно и «ни за что», как гром среди ясного неба) и т.д. Усиливающееся давление на собственников и, соответственно, разрастание практики социальных выплат и льгот «нуждающимся» ведёт к стремительному изменению менталитета: к сознательному «бегству от собственности» (и связанной с ней ответственности). Недаром даже в США т.н. «поколение миллениалов» (оно же «Y») социологи назвали поколением арендаторов. Если для предыдущих поколений американцев критерием жизненного успеха было обретение положения и социального статуса собственника (свой дом или квартира, обставленный своими вещами, свой автомобиль и т.д.), то новое поколение воспринимает собственность скорее как обременение, ограничивающее мобильность, сопряжённое с ответственностью и беспокойством. Девизом жизни «поколения Y» становится «пользоваться, не владея»: арендованная квартира, арендованная обстановка в ней, арендованный автомобиль, хранение всей нужной информации не на собственном жёстком диске, а на облачных серверах. Общий принцип – плата не за приобретение в собственность, а за пользование не своим. Не стоит однако при этом заблуждаться, полагая будто «бегство от собственности» и отказ от пресловутого инстинкта приобретательства означает сознательный выход из гонки потребления и что, избегая ответственности и беспокойства о собственности, типичный представитель нового поколения освобождает свою жизнь от потребительских фетишей и суеты «крысиных бегов» для углублённого познания себя и мира, философской рефлексии, интеллектуального и духовного самосовершенствования, художественного или технического творчества. Вовсе нет. Типичный представитель поколения Y остаётся ярко выраженным потребителем, просто фокус его беспокойной неудовлетворённости и ненасытного стремления смещается с материальных вещественных товаров на услуги, на получение непосредственных удовольствий, впечатлений, удобств, ощущений и т.д. Это вполне естественная «эволюция» гонки потребления, требующая от товара, чтобы от становился всё более сиюминутным, нематериальным и требующим постоянного обновления: от долговечных качественных вещей к «запланированному устареванию», затем к погоне за по сути нематериальными брендами и, наконец, к непосредственной продаже сиюминутных удобств и впечатлений. Социальные исследователи зачастую указывают на то, что отказываясь от приобретения собственности, миллениалы предпочитают вкладывать деньги в путешествия, в приобретение новых впечатлений и интересного жизненного опыта, делая, тем самым, свою жизнь гораздо интереснее и насыщеннее. Однако это утверждение весьма сомнительно. Погоня за новыми впечатлениями и новым опытом (то есть попытка заполнить свою жизнь всё новыми развлечениями, «взять от жизни всё», «не упустить ни минуты», «нужно всё попробовать») отражает в данном случае не содержательную полноту и избыток жизни и не путь духовного развития, а жадную, судорожную, ненасытную и безнадёжную попытку заполнить внутреннюю пустоту, компенсировать отсутствие цели и смысла жизни или хотя бы опоры на устойчивые ценности, нормы и привязанности, полное отсутствие личностной субъектности и суверенитета. По сути, это не что иное, как тот же потребительский инстинкт, но ещё более жадный и гипертрофированный. Давно замечено, что наплыв коммерческих туристов, жаждущих «экзотики» и некой «настоящей», «подлинной», «не испорченной цивилизацией» природы и аутентичной традиционной культуры, в течение считанных лет превращает ландшафт в скучный набор потребительских достопримечательностей и удобств, а всю местную культуру – в ориентированный на туристов коммерческий суррогат, что в свою очередь, устремляет стадо туристов дальше – искать ещё не опоганенные, не тронутые, и не вытоптанные туризмом «настоящие» места. По сути, ненасытные стада охотников за «настоящей экзотикой» как этакий анти-Мидас превращает всё, к чему прикасается, но, увы, совсем не в золото. В этом плане мы наблюдаем сегодня вовсе не отказ от культа потребления, а, напротив, разрушение именно того, что сохранялось в капитализме от докапиталистического, традиционного общества. Категория собственности в капитализме, несмотря на материальность своего предмета, сохраняла некоторую символическую сакральность, как, например, образ неприкосновенного личного пространства («мой дом – моя крепость»), связующий современного буржуа с ещё феодальными, рыцарскими архетипами, с фигурой лендлорда, хозяина земли и его неприступного замка. Именно эта связь с сакральным сейчас и уничтожается. Вместе с категорией собственности, обладания, вещи «освобождаются» от всякого символического значения связи человека с миром, с почвой, с корнями, с традициями и превращаются в набор чисто потребительских утилитарных функций. При этом изменение массового менталитета служит основанием и для изменения права и, соответственно, такое «освобождение» человека от привязанности к собственности уже отнюдь не является свободным выбором. К примеру, в Финляндии владелец частной квартиры не имеет ни права, ни возможности ограничить свободный доступ в свою же собственную квартиру работников коммунальных служб, обслуживающих дом, которые могут по своим делам заходить в квартиру сами, в том числе и в отсутствие владельца. Иными словами ценностная «сакральная» функция дома как неприкосновенного личного пространства полностью уничтожена, дом полностью сведён к совокупности чисто утилитарных удобств, и в этом смысле нет никакой разницы между квартирой, купленной в частную собственность, и квартирой арендованной, тем более, что и стоимость содержания собственной квартиры, учитывая все коммунальные платежи и сборы, постепенно приближается к стоимости аренды. Та же самая утрата личного пространства относится к приватности и тайне личной жизни. Приватность (Privacy) – наверно, вторая по значению после права частной собственности «сакральная» ценность капитализма также оказалась полностью разрушенной с распространением мобильных устройств. Однако проблема в том, что утраченной оказалась не только техническая возможность обеспечения Privacy, но и осознание её ценности как фундаментального права личности и основы автономии и суверенитета индивидуума, важнейшей составляющей гражданских прав и свобод. Уже было сказано выше об отмирании Privacy в отношении неприкосновенности жилища как личного, интимного пространства. Но то же самое относится и к информации. Современный пользователь не только не требует от мобильных сервисов и поисковиков обеспечения и гарантий приватности, но и сам стремится выложить буквально всю свою жизнь в социальные сети, что принимает характер какого-то массового эксгибиционизма. Более того, уже отмеченная выше погоня за впечатлениями совершенно обесценивается, если успешный потребитель не запечатлел себя-любимого на фоне очередной достопримечательности, не выставил фото- и видеоотчёт в социальную сеть и не собрал одобрительные комментарии, лайки и репосты. По сути, для типичного представителя поколения Y приватность и тайна личной жизни не просто перестали быть ценностью, но и превратились в антиценность («а что мне скрывать, если я не совершаю ничего противозаконного?»), и, напротив, выставленность на всеобщее обозрения («жизнь за стеклом»), не оставляющая ничего интимного, из кошмара, унижения и антиутопии превратилась в реализацию стремления к популярности и «социальному признанию». Качеством нового поколения стал, с одной стороны крайний нарциссизм («поколение Я-Я-Я»), а, с другой стороны, в то же самое время – полная утрата личностной автономии и суверенитета, личного пространства и своих корней, стержня собственных убеждений и критериев оценки поступающей информации и окружающего мира в целом, полная, тотальная зависимость самооценки от знаков социального признания, успеха демонстрации себя окружающим, от непрерывной, непрекращающейся социальной коммуникации.

Разрушение центральной и структурообразующей для буржуазного общества категории частной собственности через её дематериализацию и виртуализацию привело, соответственно, к кризису всех социальных конструкций, которые на неё опирались. Например, семья – фундаментальный социальный институт, унаследованный буржуазным обществом, пусть и в трансформированном виде, от докапиталистического, традиционного общества «Старого порядка» и уходящий своими корнями в догосударственную родовую архаику. В буржуазном обществе основой семьи являлась категория частной собственности, причём не только в смысле объединения семейных капиталов через брак и их передачи по наследству, но и в смысле частной собственности (пусть и не декларируемой явно и ограниченной рядом условий) мужа на свою жену и отца – на своих детей. Эта патриархальная концепция права отца семейства (Pater familias) на власть и на собственническое обладание членами своей семьи, унаследованная, пусть и в ограниченной форме, буржуазным обществом и восходящая к классическому римскому праву и, ещё глубже, к обычному праву родового индоевропейского общества, создавала основу семейных отношений. Отец семейства имел мотивацию инвестировать свой капитал в жену (в её содержание, физическое и душевное здоровье, внешний вид, в хорошие с ней отношения, в её развитие как личности) именно потому, что общество в известной мере гарантировало ему права собственности на его женщину. То же самое относится и к ребёнку: интерес отца инвестировать средства в своего ребёнка (начиная от простого его жизнеобеспечения и заканчивая хорошим образованием и воспитанием) определялся именно его правами собственности. Современное общество под видом «борьбы за равноправие женщины» и за «права ребёнка» фактически лишило мужчину всех прав собственности как на жену, так и на детей, но вместе с этим лишило и всякого интереса инвестировать свои средства в объект, который более ему не принадлежит. Более того, сложное и запутанное семейное законодательство, создающее множество лазеек для откровенного мошенничества и отъёма у мужчины его капитала путём заключения и последующего расторжения брака, в принципе привело к тому, что создание, а, тем более, юридическое оформление семьи превратилось в крайне сомнительное и неоправданно рискованное предприятие. Такое отбитие у мужчины собственнического инстинкта закономерно привело к тому, что на отношения с женщиной был перенесён уже упомянутый принцип «поколения арендаторов»: потреблять, не владея. Либо в форме разовой аренды (проституция), либо в форме относительно длительной односторонней аренды, либо в форме «бартерного» взаимопользования. Однако в любом случае в рамках новой парадигмы постсемейные отношения рассматриваются не с точки зрения обязательств и взаимной верности, а с точки зрения текущего уровня потребительских достоинств и наличного уровня комфорта с безусловным правом поменять партнёра, если на доступном рынке предложений появится вариант либо «лучше за те же деньги» либо «не хуже, но дешевле», либо, если, в конце концов, партнёр просто надоест и захочется новых впечатлений и ощущений. Понятно, что дети в такой системе отношений оказываются либо вовсе неоправданным обременением (односторонние обязанности без прав), либо предметом статусной демонстрации своей успешности (как и в любом предмете роскоши, демонстрация статусного потребления состоит здесь именно в том, что средства тратятся заведомо бесполезным способом). Собственно, вся парадигма современной «психологии отношений» строится именно с точки зрения того, отвечают ли текущие отношения текущим потребностям, если не материальным, то психологическим, к тому, чтобы получать от отношений удовольствие, не привязываясь (привязанность воспринимается как зависимость, то есть патологическое состояние). Категория долга и обязательств полностью заменена критерием потребительского качества и утилитарной целесообразности. То же самое, впрочем, относится и к категории Родины. Буржуазное понимание патриотизма фактически сводится к общественному договору собственников о совместной коллективной защите своей собственности от внешних на неё посягательств. Собственно, и буржуазная гражданская нация, и буржуазное гражданское общество нераздельно связаны с кооперацией граждан как субъектов частной собственности на основе их рационально осознаваемых интересов и договорённостей именно в качестве собственников. Гражданин, утративший не только собственность, но и сам интерес к обладанию собственностью, закономерно утрачивает и свою принадлежность к буржуазному национальному гражданскому обществу, превращаясь в ни к чему не привязанного «свободного» кочевника, привыкшего «пользоваться не владея и потреблять не привязываясь», всегда готового мигрировать в более благоприятное и комфортное место в случае любых неприятностей. Закономерно, что опросы общественного мнения показывают, что большинство жителей Западной Европы не готово защищать свою страну в случае войны. Таким образом, и Россия, и Запад, хотя и разными путями и каждый со своей спецификой пришли к сходному результату: к тотальному отчуждению индивида от любой «почвы», от любых ценностей, к разрушению всех точек опоры, к утрате идентичности и всех форм субъектости и суверенитета, как национально-государственного, так и корпоративного, и личного.

Проблема восстановления субъектности требует определить её необходимые условия. Субъектность (как личная, так и коллективная) требует как минимум двух условий. Во-первых, внутренних, имманентных качеств субъекта, а именно самоосознания, разума (причём, не просто рефлексирующего, а проектного, способного сформировать образ цели и определить путь её достижения) и воли. Если речь идёт об индивидуальной личности, то достаточно простого наличия этих качеств, но если речь идёт о коллективном субъекте, то важнейшее значение имеет структура его организации, поскольку коллективный разум и воля не сводятся к одной только механической сумме разумов и воль составляющих коллектив индивидов. Формирование коллективного разума и коллективной воли, придающих совокупности людей качество единого субъекта действия, является сложной организационно-управленческой задачей. Во-вторых, любая субъектность требует также внешних условий для своей реализации, которые, с некоторым упрощением, могут быть описаны как неразрывное единство трёх аспектов: средств жизневоспроизводства и развития субъекта, собственности и власти. Эти три аспекта не являются тремя отдельными независимыми условиями, но представляют собой лишь разные стороны одного и того же: обладания, способности по своей воле распоряжаться пространством и ресурсами, придающими субъекту определённую автономию и контроль над обстоятельствами своей жизни. Обратим внимание, что прослеживается полная аналогия между условиями субъектности и суверенитета отдельной личности, корпорации и нации в целом: во всех трёх случаях они сводятся к возможности своими силами и средствами самостоятельно обеспечить своё выживание и развитие, а также удерживать контроль (обладание, собственность, власть, возможность по своему усмотрению распоряжаться) над ресурсами своего жизневоспроизводства и окружающим жизненным пространством (физическим, информационным, правовым, символическим и т.д.). Именно это отличает субъект от объекта, причём внутренние и внешние условия субъектности находятся в тесной взаимосвязи: внутреннее качество субъектности, если оно есть в наличии, стремится обеспечить для своей реализации внешние условия, но если в течение длительного срока это оказывается невозможным, то внутреннее качество субъектности начинает разрушаться: коллективный субъект утрачивает связность и распадается, отдельная личность приобретает «синдром выученной беспомощности» и смиряется перед обстоятельствами. Поскольку восстановление национально-государственного суверенитета требует сил, средств и ресурсов, которыми мы в данный момент не обладаем и в обозримой перспективе обладать не будем, реалистическая постановка задачи на сегодня состоит в выработке и практической реализации восстановления личной, персональной субъектности, а также построения корпоративной субъектности, и, по возможности, хотя бы ограниченного корпоративного суверенитета. По сути, задача восстановления субъектности личности сводится к содержательным ответам на такие простые вопросы, как: «кто я?» (идентичность), «чего я хочу?» («какова моя цель?», «к чему я стремлюсь?»), «в чём я могу быть уверен?» («что я знаю наверняка?», «на что я могу опереться как на достоверный факт?», «каковы мои критерии истинности при оценке поступающей информации?»), «что от меня зависит?» («что я могу изменить?», «над какими обстоятельствами я властен?»), «что мне на самом деле принадлежит?» («каковы границы моего личного, мною контролируемого автономного пространства?», «что есть моя личная собственность и как я могу обеспечить её неприкосновенность?»), «что от меня останется?» («в чем будет итог моей жизни?», «в чём я, память обо мне, мои дела, мои мысли будут жить после моей смерти?»). Система ответов на эти вопросы представляет собой восстановление точек отсчёта и опор в жизни, то есть выход из состояния манипулируемой объектности. Впрочем, практически единственным способом сколько-нибудь надёжно обеспечить условия субъектности и суверенитета личности является формирование коллективного, корпоративного субъекта. Программа восстановления личностной и построения корпоративной субъектности разработана и изложена нами в проекте «Ковчег». В основе проекта лежит собственная версия «пирамиды потребностей», включающая потребности (снизу вверх по пирамиде) 1) в выживании, 2) в чувстве безопасности, 3) в личном пространстве, 4) в контроле над ситуацией (власти над обстоятельствами собственной жизни), 5) в сопричастности к делу, выходящему за рамки индивидуальной жизни, и 6) в «бессмертии», в фиксации результатов своей жизни. Миссия проекта включает три основные глобальные задачи: 1) повышение управляемости, предсказуемости и контролируемости своей жизни и окружающей реальности; 2) сохранение и фиксацию в «вечности» материального и информационного следа как результата и итога жизни отдельного человека, семьи, корпорации, культуры в целом; и 3) социальную самоорганизацию «орденско-сетевого» типа, формирование на основе общих базовых потребностей и ценностей коллективного действующего субъекта, способного осмысленно, целеполагательно и конструктивно влиять на ход событий в стране и в мире. При этом решение первой глобальной задачи, в свою очередь, распадается на четыре основные направления: 1) повышение личной безопасности в т.ч. на случай природных, техногенных, социальных, политических, военных и др. катаклизмов; 2) высоконадёжное и безопасное хранение имущества, в том числе разработка и реализация высоконадёжных консервативных стратегий инвестирования; 3) высоконадёжное хранение информации, и 4) создание защищённого и полностью контролируемого личного пространства. Реализация проекта требует объединения усилий разработчиков социально-философской концепции, принадлежащих к академическому сообществу, и организаторов-практиков, предпринимателей, способных сформировать (а затем и реализовать) на основе этой концепции конкретные бизнес-планы. Настоящий доклад является приглашением к сотрудничеству в реализации проекта.

Строев Сергей Александрович, к.б.н., PhD, действительный член ПАНИ

Теги: , , ,

Из истории теоретических дискуссий в КПРФ. Юрий Белов: статья «Шарлатанство»

«Первая четверть ХХ века для России — время бурных событий. На крутых поворотах истории социальные расколы неизбежно углубляются. Старые раны кровоточат, и боль становится невыносимой. Наступает расплата за прежние ошибки и перекосы. Но нужно знать и говорить правду: Советская власть добилась того, чтобы жестокие раны не стали для России смертельными. Молодая республика смогла их излечить. Прежде всего, это было достигнуто через создание общества без антагонистических классов».
Г.А. Зюганов
Цитата из обращения «Без Родины наши имена и дела обречены на забвение»
В данном материале представлены три статьи, в свое время прошедшие в информационных структурах КПРФ в рамках внутрипартийной дискуссии. Соответствующая тема сохраняет актуальность и сейчас, ведь образ сталинской эпохи и причины хрущевской контрреволюции до сих пор исследуются и осознаются идеологами патриотического ядра России. От результатов такого исследования во многом зависит судьба нашей Родины. Редакция радиоканала «Радиогазета «Слово» не комментирует представленные материалы по существу, предоставляя читателю сделать собственные выводы.

Юрий Белов: Шарлатанство

КПРФ переживает сегодня трудности роста. Приток в нее молодых сил, чего мы – старшее поколение партийцев – так давно ждали, стал свершившимся фактом. Идет смена поколений, в процессе которой крайне важно, чтобы молодые коммунисты до того, как они, начиная с первичек, выйдут на ведущие позиции в партийном руководстве, успели бы усвоить и самостоятельно переработать накопленную в партии за 110 лет ее истории мировоззренческую культуру.

Без этого привносимая ими энергия поиска новых ответов на новые вопросы современности может сыграть с ними злую шутку, устремив их в верхоглядство, с неизбежностью ведущее к шарлатанству – пусканию пыли в глаза себе и другим.

Имитация творческого поиска, когда нет системных теоретических знаний, то есть не усвоены основы марксистско-ленинской теории (о ней речь), чревата воинствующим невежеством. Расплачиваться за него приходится на практике – в повседневной жизни.

Вниманию кураторов сайта ЦК КПРФ

27 сентября 2013 года, в «Правде» в статье «Русский вопрос и пролетариат России» я обратил внимание читателей на размещенные в Интернете на сайте ЦК КПРФ две публикации: «Что такое русский социализм и почему социалистическая революция в России возможна только в форме революции национально-освободительной» (автор – С.Строев) и «Национальная политика как фактор борьбы за восстановление СССР» (автор — А. Богачев).

Не буду утомлять читателей пересказом основных положений критического анализа данных публикаций. Напомню лишь то, что было сказано в заключении этого анализа по каждой из них.

По статье С. Строева: «Социалистическая революция без рабочего класса, социализм без рабочего класса… И это называется русским социализмом?! Если до сих пор социализм развивался от утопии к науке, то Строев решил повернуть развитие социалистической мысли в сторону реакционной утопии. От марксизма-ленинизма в строевской парадигме социалистического развития России ничего не осталось, с ним покончены счеты».

По статье А.Богачева: «Полнейшим абсурдом выглядит утверждение Богачева, что бесклассовая, по его убеждению, советская цивилизация является «подспорьем и предпосылкой классовой борьбы». Это как же?.. Стремление автора статьи «узаконить» в национальной политике КПРФ бесклассовость содержания советской духовности столь велико, что он идет на алогичность».

Оба автора сошлись на утопии бесклассового социалистического преобразования России, подменив классовую борьбу национально-освободительной, забывая как-то, что и последняя бесклассовой не бывает (в ней все зависит от того, какой класс ее возглавит).У Строева в этой борьбе пролетариат исчезает (бьют его последние часы), у Богачева он вроде бы и есть, а вроде бы и нет (растворяется во всем обществе, включая в себя и собственно рабочих, и крестьян, и интеллигенцию, и даже офицеров – такая вот широта взгляда, которой позавидовал бы любой гений).

В заключение критического разбора их статей мною было сказано, что демонстрируемое в них невежество не может быть предметом дискуссии. Ему не место в интернет-пространстве партии научного социализма. Я полагал, что отвечающие за содержание сайта ЦК КПРФ его кураторы примут это во внимание и более не допустят шарлатанства на нашем идеологическом поле в Интернете. Увы, к сожалению, этого не случилось. Все идейно-теоретически ущербные и дискредитирующие КПРФ публикации названных авторов остались в неприкосновенности. Ни одна не снята, ни одна не переработана, а накопилось их немало.

С легкостью необыкновенной

До сих пор на сайте ЦК КПРФ находится статья А.Богачева «Сталин, внеклассовое общество и социализм XXI века». Она являет собой образец бескультурья, да просто безграмотности в изложении сути социалистических преобразований, связанных с именем Сталина. Так, автор, ничтоже сумняшеся, утверждает: «Сталин, следуя заветам Ленина, заменил капиталистическое и мелкобуржуазное производство крупным социалистическим производством и, стало быть, устранил главную причину для классового разделения», И далее: «Можно сказать, что благодаря самоотверженной работе партии коммунистов во главе с Лениным, а затем Сталиным, в СССР к определенному моменту не осталось классового разделения в широком смысле». О «широком смысле» автора скажем позже. Обратим внимание на главный его постулат.

По Богачеву, ликвидация частной капиталистической собственности, то есть капиталистического и мелкобуржуазного производства вполне достаточна для того, чтобы исчезло разделение общества на классы. В частной собственности он видит главную причину классообразования. Очевидно, что Богачев либо «проскочил» первую главу «Немецкой идеологии» К.Маркса и Ф.Энгельса, либо не знаком с этим произведением классиков марксизма. В нем с исчерпывающей аргументаций частная собственность представлена как следствие общественного разделения труда («разделение труда и частная собственность, это тождественные выражения»). Именно названное разделение и есть главная причина разделения общества на классы. Оно, это общественное разделение труда, не исчезает с ликвидацией эксплуататорских классов и их частной собственности. Оно продолжает быть главной причиной существования классов (рабочих и крестьян) в социалистическом обществе. У Ленина, с цитирования которого начинает свою статью Богачев, ясно сказано, что для полного уничтожения классов «надо не только свергнуть эксплуататоров и не только отменить их собственность» и «всякую частную собственность на средства производства», надо еще «уничтожить как различие между городом и деревней, так и различие между людьми физического и людьми умственного труда». Лишь с устранением названных различий перестанет действовать главная причина классообразования – общественное разделение труда, поскольку эти различия есть его следствия. Иначе говоря, лишь с исчезновением разделения труда исчезнут классы, что произойдет только в условиях коммунизма, когда на место государства, этой формы «иллюзорной общности» людей (К.Маркс и Ф.Энгельс) придет форма действительной их общности – ассоциация свободных, всесторонние развитых индивидов, способных переходить от одного вида деятельности к другому. Ленин не уставал напоминать тем, кто неряшливо, торопливо читал классиков: «Мысли, речи и предположения об исчезновении классов до коммунизма Маркс и Энгельс высмеивали беспощадно и говорили, что только коммунизм есть уничтожение классов».

Богачев с подчеркнутым пиететом относится к Сталину, но похоже он его больше почитает, чем читает. Если бы он был прилежен в чтении сталинских работ, то имел бы возможность предостеречься от весьма легковесного утверждения об исчезновении в СССР классового разделения общества. Сталин в «Экономических проблемах социализма в СССР» (1952 г.), говоря о дружеском союзе рабочего класса и крестьянства, заметил: «Конечно, рабочие и колхозное крестьянство составляют все же два класса, отличающиеся друг от друга по своему положению». Он четко определил причину их отличия, размышляя над проблемой исчезновения различий между городом и деревней, физическим и умственным трудом. «Если взять, например, различие между сельским хозяйством и промышленностью, — писал Сталин, — то оно сводится у нас не только к тому, что условия труда в сельском хозяйстве отличаются от условий труда в промышленности, но прежде всего и главным образом к тому, что в промышленности мы имеем общенародную собственность на средства производства и продукцию производства, тогда как в сельском хозяйстве имеем не общенародную, а групповую, колхозную собственность».

Выделенные Сталиным две формы социалистической собственности мы не отыщем ни у Маркса, ни у Энгельса, ни у Ленина. Они рождены практикой социалистического строительства в СССР. Для действительного, а не декларативного перехода к коммунизму необходимо, по Сталину, «путем постепенных переходов, осуществляемых с выгодой для колхозов и, следовательно, для всего общества, поднять колхозную собственность до уровня общенародной собственности». В «Экономических проблемах социализма в СССР» рассматриваются условия и суть постепенных переходов и, что очень важно, опасности отдаления колхозной собственности от общенародной. Опасности, могущие привести, соответственно, к отделению крестьянства от рабочего класса. Все сказанное представляет особую проблему последнего сталинского труда, который Богачев не удосужился изучить. Он с хлестаковской легкостью и беззаботностью перепрыгивает через головы классиков, так сказать, преодолевает их, утверждая вожделенное ему бесклассовое советское общество и, соответственно, бесклассовую советскую цивилизацию, нагородив при этом целый ряд бессмыслиц и несуразностей.

Судите сами, читатель.

Диалектик, «преодолевший» Гегеля и Маркса

С вдохновением, достойным лучшего применения, Богачев пишет: «Реализовав ленинские заветы, Сталин сумел добиться того, что весь советский народ стал «общественным классом, который добывает средства к жизни исключительно путем продажи своего труда, а не живет за счет прибыли с какого-нибудь капитала». И, соответственно, если в широком смысле в СССР к определенному моменту остались одни трудящиеся (пролетариат), то именно в масштабном измерении в СССР был один класс, то есть не было классового разделения вследствие наличия только одного глобального класса. А вот внутри класса трудящихся (пролетариата в широком смысле) – были подклассы (пролетариат в узком смысле (промышленные рабочие), крестьяне и т.д.). Таким образом, (русская) советская цивилизация была внеклассовой или бесклассовой и, одновременно, классовой – залогом понимания этого лежит в том числе, умение использовать диалектический подход… С этой позиции и русская социалистическая нация стала нацией трудящихся, свободной от классовых противоречий, то есть внеклассовой в широком смысле».

Авторские синтаксис и пунктуация в данном извлечении из статьи Богачева сохранены полностью. В нем, прежде всего, обращает на себя внимание спекулятивное использование автором определения Энгельсом пролетариата: «Пролетариатом называется тот общественный класс, который добывает средство к жизни исключительно путем продажи своего труда, а не живет за счет прибыли с какого-нибудь капитала, — класс, счастье и горе, жизнь и смерть, все существование которого зависит от спроса на труд, т.е., от смены хорошего и плохого состояния дел, от колебания ничем не сдерживаемой конкуренции».

Что делает Богачев: он берет первую часть энгельсовского определения и, «забывает» о второй, в которой речь идет о жестокой, ничем не сдерживаемой конкуренции. Первую часть он прилагает ко всему советскому народу и делает, как ему кажется, неопровержимый вывод: в СССР остались одни трудящиеся, являющие собой пролетариат. По Богачеву, это класс трудящихся или пролетариев в широком смысле. В чем же заключается этот широкий смысл, о коем не единожды говорится в богачевской статье? Ответа на данный вопрос вы не найдете, сколь долго ни искали бы его.

Богачев очень часто говорит и пишет об умении использовать диалектический подход. Но это не более, чем фигура речи. Он «диалектически» отбрасывает вторую часть определения Энгельсом пролетариата. Отбрасывает зависимость пролетария от конкуренции на рынке труда, поскольку это никак не приложимо к советскому рабочему. А Богачеву очень нужно сохранить понятие, «пролетариат СССР», дабы придать ему бесклассовое содержание. Для этого он пускается во все тяжкие – занимается словесной эквилибристикой, выдавая ее за диалектику. Называет пролетариат СССР классом и тут же объявляет советское общество бесклассовым. То, что «пролетариат СССР превратился в совершенно новый класс, рабочий класс СССР,.. освобожденный от эксплуатации, рабочий класс, подобного которому не знала еще история человечества» (Сталин) – этого Богачев знать не желает. Сталин в 1936 году в докладе «О проекте Конституции Союза ССР» ставит вопрос: «Можно ли… назвать наш рабочий класс пролетариатом?». И отвечает: «Ясно, что нельзя». А у Богачева можно! Он не намерен следовать ленинской диалектической логике, которая требует «брать предмет в его развитии, «самодвижении», «изменении». Да и вряд ли он имеет о ней какое-нибудь представление. Игру слов, жонглирование ими в угоду себе с целью доказать бесклассовость всего советского – общества, его сознания, морали, культуры – вот, что мы видим у творца новых истин.

Но вернемся к «широкому смыслу» Богачева, да еще «в масштабном измерении». По этому смыслу оказывается, что весь советский народ, все трудящиеся СССР входили в один глобальный класс, кроме которого никаких больше классов в советском обществе не было. Но может ли существовать один класс хотя бы без еще одного? Как тогда определить его распроединственное бытие, если он покрывает все общество. Класс-общество – такого до Богачева не знала история человечества. Но если класс есть общество, то как тогда быть с бесклассовым обществом, о котором постоянно твердит Богачев? Уму непостижимо… Оказывается, что в этом-то и заключается широкий смысл богачевской диалектики: советское общество одновременно было классовым (глобальный-то класс куда денешь?) и бесклассовым. Будь жив Гегель, обзавидовался бы: куда ему до Богачева. А какое единство многообразия в богачевском глобальном классе: подкласс рабочих, подкласс крестьян и многозначительное «и т.д.»… Новое слово в марксизме!!! И не единственное. Ведь сказано еще о русской социалистической нации как бесклассовой нации трудящихся (?!). Нации вообще. У Богачева все вообще – народ, трудящиеся.

И смешно, и горько. И стыдно за автора – члена КПРФ, не мальчика, а мужа (36 лет). «Маркс и Энгельс, — напоминает нам Ленин, — беспощадно боролись с людьми, которые забывали о различии классов, говорили о производителях, о народе или трудящихся вообще. Кто сколь-нибудь знает произведения Маркса и Энгельса, тот не может забыть, что через все эти произведения проходит высмеивание тех, кто говорит о производителях, о народе, о трудящихся вообще».

А знает ли Богачев, а с ним и Строев, сколь-нибудь труды классиков марксизма-ленинизма? Читаешь их пространнейшие опусы в Интернете на сайте ЦК КПРФ и одно слово напрашивается на язык – абракадабра. Но она отнюдь не безобидна.

Мыслитель с поразительной широтой взглядов

Богачев не первым проложил дорогу на сайте ЦК КПРФ к «новаторскому» толкованию классиков марксизма-ленинизма. Первопроходцем здесь является Строев. Он уже не первый год занимается биологизацией марксистско-ленинской теории, ее приживлением к религии. В статье «Коммунисты и традиционные ценности» (2012 г.) он доказывает, что нормы социального поведения «достались человеческому виду в наследство от животных предков», что они «не являются даже собственно специфически человеческими». Их, эти нормы, одухотворила и перевела в разряд традиций религия. Она же стала их хранительницей. «В форме религии, — утверждает Строев, — оказались кристаллизованы и оформлены результаты многотысячелетней социальной эволюции, итог естественного отбора, закрепившего нормы и правила выживания и преумножения человечества». Такой взгляд на развитие истории человечества, по убеждению новоявленного «теоретика – новатора», находится в полном соответствии с марксистской материалистической методологией познания. Вот так…

Концепцию естественного отбора норм (традиций) человеческой деятельности, запечатленных в религии и оберегаемых ею, Строев кладет в основу общественного развития (об общественном производстве ни слова) и приходит к выводу: капитализм никакая не закономерность этого развития, никакая не социально-экономическая формация, а всего-навсего случайная социальная мутация, возникшая в результате отклонения от традиционных (читайте — религиозных) норма поведения. Заключение этих «теоретических» суждений не оставляет никаких сомнений относительно шарлатанства их автора. «Все шире, — пишет Строев, — распространяющиеся представления о капитализме как о своего рода случайной социальной мутации или, вернее сказать, как о чрезвычайно заразном «вирусе», возникшем в результате такой мутации, не столько уж противоречат достаточно широким взглядам Маркса и тем более предложенному им научному методу анализа». Здесь, как говорится, комментарии излишни.

Марксу приписывает Строев широту своих взглядов, а они у него чрезвычайно широки – от физиологического идеализма до фидеизма, утверждающего примат веры над разумом. Причем тут марксизм?! Да ни причем. Зараженный вирусом антимарксизма Строев, обращаясь к имени Маркса, как щитом прикрывает им свою неизлечимую болезнь. Для Богачева Строев – фигура культовая. Он его обильно цитирует и настоятельно советует молодым читателям изучать труды этого «ученого». Марксизм по Строеву – звучит! А ведь есть в его творческом наследии такое открытие, до которого не додумался и Маркс — «аристократический коммунизм»!

Диверсия

Богачев и Строев – верующие члены КПРФ, последовательно стремящиеся подтянуть социализм к религии, что обязывает меня высказаться прямо, без обиняков.

С уважением относясь к религиозным чувствам верующих коммунистов, замечу, что хорошо известно: в КПРФ никто не вправе нарушать свободу совести – экзаменовать верующего, допытываясь у него, как он соединяет веру в Бога с признанием материалистической (читайте, атеистической) Программы партии. Но так же никто не вправе из верующих пропагандировать в партии идеи совмещения материализма и идеализма, то есть марксизма-ленинизма и религии, ибо это противоречит содержанию и материалистическому духу партийной программы и является ничем иным, как идеологической диверсией. А можно ли назвать иначе целенаправленную попытку (из статьи в статью, как то у Строева) ревизовать марксизм-ленинизм, подлаживая его под домотканый русский социализм, что, по Строеву – Богачеву, означает православный социализм.

Строев это делает прямо, без словесных ухищрений. Так, оправославливая Сталина, он пишет: «Несложно… предположить, что если бы намеченная И.В. Сталиным политическая линия не была прервана хрущевскими реформами, она в конечном счете привела бы к восстановлению симфонии светской (то есть советской – Ю.П.Белов) и церковной власти». Богачев же долго вышивает узоры своего схоластического бесклассового социализма, прежде чем перейти к изложению его православных основ. К ним он подходит философски вооруженным: «Православие ни в какой мере не противоречит ни коммунистическим идеалам, ни даже марксистской идеологии. Религия по своей сути посвящена внутреннему духовному деланию личности. А идеологическая концепция КПРФ – исключительно тому, что происходит на этом свете, в пределах земной жизни человека. Уже этого одного достаточно, чтобы понять, что сферы приложения религии и идеологии не пересекаются просто по определению». И это утверждается при том, что у религии и науки одна сфера приложения – человеческое сознание. Здесь они не просто пересекаются, а находятся в непримиримой борьбе. Но это ничуть не смущает нашего философа. Оракул бесклассового классового изрекает: «Применение диалектического материализма как метода познания XXI века уже не требует принятия атеистического мировоззрения». Шарлатанить, так всерьез и по большому. Что можно сказать на это? Невежество не знает границ, оно не может быть иным, как только воинствующим – с именем Маркса и Ленина против Маркса и Ленина. Да и против Иисуса, вклинивая в его учение диамат.

Чем опасно воинствующее невежество – шарлатанство, олицетворяемое Строевым, Богачевым и им подобными? Опасно, прежде всего, тем, что молодыми коммунистами, еще не усвоившими азбуки научной теории, велеречивая псевдонаучность «новых теоретиков» может быть воспринята как творческое толкование марксизма-ленинизма. Невежественное шарлатанство (шарлатанить по В.Далю – морочить, дурачить) опасно также обманом людей доверчивых, наивных, что не так уж редко встречаются среди коммунистов и верующих, в особенности из числа молодых. Уважительное отношение КПРФ к православию (равно и к исламу, буддизму, иудаизму) как к явлению культурно-историческому, религиозной вере русского народа шарлатаны пытаются довести до признания за ним, православием, права быть методом познания мира, равным методу диалектического материализма, а то и превосходящим его. Коммунистам они предлагают «обнаученное» православие, а верующим – христианизированный марксизм-ленинизм. Вместо работы партии среди верующих (в массах) предлагают ее союз с церковью: «В каждом конкретном приходе и, соответственно, «первичке» КПРФ необходимо целенаправленно искать пути взаимодействия и объединения усилий, сложения потенциалов» (Богачев). Как видим, одурачивание ведется целенаправленно.

Мещанская идеология

Оба «теоретика» едины в том, что в национально-освободительной борьбе «ключевую роль играет духовная основа нации, коей является в России и православие». Основа эта – русская культура, советская культура и православие – у Строева – Богачева не может быть иной, как только бесклассовой. Стало быть и национально-освободительная борьба тоже бесклассовая. Она, естественно, пролагает путь к бесклассовому социализму. Такова скрытая логика теоретических мудрствований искателей новых истин. Никакой тебе классовой борьбы: всеобщее примирение да согласие и социальная справедливость сама придет. Не для этого ли ратуют «теоретики» за союз КПРФ и церкви? И не в этом ли заключается мечта мещанина-обывателя, которому не хватило места под солнцем в нынешней России? Ему подавай его мещанскую идеологию, чтобы в ней все было против проклятых олигархов, но… без классовой борьбы. Если уж коммунистам без нее никак нельзя, то пусть она существует словесно, чисто терминологически.

Чтобы понять и осознать опасность шарлатанства в КПРФ, надо разглядеть его классовую природу, а она у него мелкобуржуазная и находит свое выражение в идеологии мелкого буржуа (мелкого хозяйчика, как называл его Ленин). Поскольку его социальное положение промежуточное – между пролетариатом и крупным капиталом (между молотом и наковальней), то для его мелкобуржуазной идеологии характерны две крайности – ультрареволюционная (левацкая) и ультраэволюционная (оппортунистическая). Первая сегодня в России заявляет о себе в тяготении к троцкистскому идеалу социализма, лишенному национально-исторической почвы, вторая — в тяготении либо к социал-демократическому либеральному социализму, либо к социализму православному, почвенному, лишенному классового содержания. Это объяснимо: причина первой крайности – постоянная угроза разорения мелкого частника и переход его в пролетарии, причина второй – живучесть у него иллюзии мирного сожительства с крупным капиталом. Мелкобуржуазная идеология, наряду с идеологией буржуазной и коммунистической (пролетарской), существует объективно, вне зависимости от того, думает ли о ней встретившийся с нею человек или не думает. Любой, не обязательно принадлежащий к классу мелкой буржуазии, может «примерить» на себя его идеологию. Это так же верно, как и обращение в последние годы значительной части людей малого бизнеса к коммунистическим воззрениям – жизнь отрезвляет.

Строев и Богачев примерили на себя мелкобуржуазные взгляды, обернутые как фольгой марксистско-ленинской терминологией. Они оказались им впору. Отметим, однако, что Строев подплывал к берегу православного социализма на сильной волне русского национализма. С его и Богачева идеологическим кредо все уже прояснилось. Но остается невыясненным вопрос – почему мелкобуржуазная идеология в последние три года под флагом марксизма свила себе гнездо на сайте ЦК КПРФ? Это вопрос, в первую очередь, к кураторам сайта ЦК КПРФ. Но не только им, но и всем нам. Все мы ответственны за идеологическое здоровье партии, осознание чего обязало меня написать данную статью.

Юрий Белов

Публицист Алексей Богачев: Сталин, внеклассовое общество и социализм XXI века

Совсем недавно мы встретили трагичную дату, связанную с одним из последних шагов по уничтожению СССР — «операцией ГКЧП». Еще немного, и наступит двадцатилетие разгрома остатков советской власти на территории РФ — «расстрела Белого дома»

Все это заставляет нас еще раз обратиться к прошлому для того, чтобы понять, что заставляло наших врагов так ненавидеть нашу советскую Родину и какое оружие они применили для нанесения по ней чудовищного по силе удара, а также возможности противостоять этому оружию в современных условиях.

Попытка раскрыть  данную тему, на мой взгляд, связана с достаточно необычным, на первый взгляд, предметом исследования, требующим ответить на ключевой вопрос о том, каким, классовым или внеклассовым (в широком смысле), было советское общество в период своего расцвета, к которому мы с определенной долей осторожности  отнесем период с 1945 по 1980 годы.

«Великий Почин»

Говоря о классовой структуре общества, мы неизбежно обращаемся к Ленину.

В статье «Великий Почин» (Москва, Малое государственное издательство, 1919), которая писалась во время жесточайшей Гражданской войны, когда все висело на волоске, Владимир Ильич на основе строгой научной методологии, помноженной на его мощную интуицию, писал: «Ясно, что для полного уничтожения классов надо не только свергнуть эксплуататоров, помещиков и капиталистов, не только отменить их собственность, надо отменить еще и всякую частную собственность на средства производства, надо уничтожить как различие между городом и деревней, так и различие между людьми физического и людьми умственного труда…»

Еще наступал Колчак, а Ленин уже формулировал основные условия для того, чтобы будущая советская социалистическая цивилизация стала внеклассовой, неуклонно идущей к коммунизму. Для этого он четко формулирует два главных признака классового общества: присвоение тем или иным классом общественного богатства и эксплуатация (возможность эксплуатации) одним классом другого:

«Классами называются большие группы людей, — математически четко определял гениальный ученый, —  различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению (большей частью закрепленному и оформленному в законах) к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а следовательно, по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают. Классы, это такие группы людей, из которых одна может себе присваивать труд другой, благодаря различию их места в определенном укладе общественного хозяйства».

Значит, определял Ленин, надо понять, что какие преобразования необходимо осуществить для качественного перехода от прежней, эксплуататорской, классовой системы общественных отношений к совершенно новой, невиданной доселе системе советской  социалистической цивилизации, которая уже находится в одном качественном измерении с коммунизмом: «»научное различие между социализмом и коммунизмом только то, что первое слово означает первую ступень вырастающего из капитализма нового общества, второе слово — более высокую, дальнейшую ступень его».

Ленин предложил следующие практическую систему действий:

«Чтобы победить, чтобы создать и упрочить социализм, пролетариат должен решить двоякую или двуединую задачу: во-первых, увлечь своим беззаветным героизмом революционной борьбы против капитала всю массу трудящихся и эксплуатируемых, увлечь ее, организовать ее, руководить ею для свержения буржуазии и полного подавления всякого с ее стороны сопротивления; во-вторых, повести за собой всю массу трудящихся и эксплуатируемых, а также все мелкобуржуазные слои, на путь нового хозяйственного строительства, на путь создания новой общественной связи, новой трудовой дисциплины, новой организации труда, соединяющей последнее слово науки и капиталистической техники с массовым объединением сознательных работников, творящих крупное социалистическое производство.

Эта вторая задача труднее первой, ибо она ни в коем случае не может быть решена героизмом отдельного порыва, а требует самого длительного, самого упорного,самого трудного героизма массовой и будничной работы. Но эта задача и более существенна, чем первая, ибо в последнем счете самым глубоким источником силы для побед над буржуазией и единственным залогом прочности и неотъемлемости этих побед может быть только новый, более высокий способ общественного производства, замена капиталистического и мелкобуржуазного производства крупным социалистическим производством».

Ленинский путь

Именно такую задачу поставил перед собой другой великий теоретик и практик маркисзма-ленинизма, ученик и продолжатель дела Ленина И.В. Сталин, которой осуществил коллективизацию и индустриализацию, несмотря на все противодействие со стороны троцкистов, развязавших под предлогом «борьбы с классовым врагом» настоящий  террор против русского и других народов.

Таким образом Сталин, следуя заветам Ленина,  заменил капиталистическое и мелкобуружазное производство крупным социалистическим производством  и, стало быть, устранил

главную причину для классового разделения, создал великую (русскую) советскую цивилизацию.

Именно поэтому Г.А. Зюганов в статье «Советская цивилизация — воспоминание о будущем» так писал о советском обществе: «с 1917 года в мире стала складываться цивилизация нового типа, в которой победили трудящиеся классы, а потому она принципиально отличалась от каждой из тех, что исследовали Шпенглер и Тойнби….  рождение новых общественных отношений было обосновано К. Марксом и Ф. Энгельсом в созданной ими теории научного коммунизма, получившей развитие в трудах В.И. Ленина, а затем И.В. Сталина. Правильность научных выводов марксизма-ленинизма и ошибки в утопических схемах буржуазных революционеров были доказаны в ходе становления социалистического строя. … Впервые в мировой истории классы, живущие за счет эксплуатации, лишились своего привилегированного положения. Власти паразитов и спекулянтов, а также постоянной погоне за прибылью за счёт ограбления других людей был положен конец. Советская цивилизация была первой, в которой восторжествовали принципы: «Кто не работает, тот не ест» и «Владыкой мира будет труд». С первых дней существования Советской власти были приняты меры по обеспечению самых насущных социальных и политических прав рабочего человека. Труд, возвеличенный в обществе наградами и самыми разнообразными мерами поощрения, стал делом чести, доблести и геройства. .. Поскольку трудящиеся составляли подавляющее большинство населения, советская цивилизация стала первой, в которой не на словах, а на деле были осуществлены принципы социального равенства».

Можно сказать, что благодаря самоотверженной работе партии коммунистов во главе с Лениным, а затем Сталиным, в СССР к определенному моменту не осталось классового разделения в широком смысле.

Еще раз повторим, что, как следует из приведенного выше ленинского определения социального класса, где, вновь отметим это, выделяется ряд характеристик класса, которые можно понимать только в совокупности, главным в дефиниции класса является присвоение им средств  производства и общественного богатства, за счет чего осуществляется эксплуатация других классов. В ходе сталинских преобразований в СССР общественное богатство (земля, недра, тяжелая промышленность, да практически все) стало общенародной собственностью, принадлежащей каждому советскому человеку (рабочему, крестьянину, военному, служащему, пенсионеру, ребенку) — к 50-60м это стало повсеместным — вся экономика СССР , за редкими исключениями, превратилась в  целостный общенародный организм.

И не один из классов в узком смысле (то есть дружественных классов), входящих в единый советский пролетариат (в широком смысле как класс трудящихся) не мог, даже теоретически, присваивать себе труд другого класса в узком смысле.  Именно поэтому СССР безусловно  выигрывал экономическую борьбу с Западом, где нынешний финансово-экономический кризис должен был начаться в 1995-97 годах и привести к катастрофе, а Советский Союз, облая экономической автаркией, мог выжить хотя бы за счет карточек.

Итак, согласно ленинской методологии общество в СССР стало бесклассовым, по крайней  мере, в широком смысле, так как из ленинского определения, которое должно восприниматься только в совокупности, исчезли главные признаки классового разделения.

Так на базе русской, изначально предклассовой  цивилизации появилась невиданная прежде внеклассовая (в широком смысле) советская цивилизация, свободный от классовых противоречий советский народ. Кстати, здесь мы видим всю гениальность Сталина, утверждавшего, что именно принятие социализма делает нацию общенародной!

Именно поэтому в своем докладе к идейно-теоретическому Пленуму ЦК КПРФ в октябре 2012 года Г.А. Зюганов отметил: «КПРФ — партия рабочего класса, пролетарская партия, партия всего трудового народа. Это не случайный набор понятий. За ними надо видеть социальную базу нашей организации.

В марксистской литературе есть понятия рабочего класса в широком и узком смысле. Думается, они отражают сложившуюся социальную реальность. В широком смысле рабочий класс есть пролетариат. Энгельс характеризовал его как «общественный класс, который добывает средства к жизни исключительно путём продажи своего труда, а не живёт за счёт прибыли с какого-нибудь капитала, — класс, счастье и горе, жизнь и смерть, всё существование которого зависит от спроса на труд, то есть от смены хорошего или плохого состояния дел, от колебаний ничем не сдерживаемой конкуренции».

Следуя данному определению, есть основания отнести к пролетариату инженеров и учёных, работающих на производстве или связанных с ним, преподавателей вузов и школ, готовящих квалифицированную рабочую силу для класса капиталистов, врачей, «ремонтирующих» для «совокупного капиталиста» покупаемый им товар «рабочая сила». Словом, всех, кто работает по найму и не участвует в эксплуатации».

В СССР по время его расцвета не было классового угнетения, и в этом смысле с Советском Союзе было создано внеклассовое общество, в то время как различия между дружественными классами постепенно размывались  — процесс исчезновения даже дружественных классов шел, хотя полностью еще и не был полностью завершен.  Реализовав ленинские заветы, Сталин сумел добиться того, весь советский народ стал «общественным классом, который добывает средства к жизни исключительно путём продажи своего труда, а не живёт за счёт прибыли с какого-нибудь капитала».

И, соответственно, если в широком смысле в СССР к определенному моменту остались одни трудящиеся (пролетариат), то именно в масштабном измерении в СССР был один класс, то есть не было классового разделения вследствие наличия только одного глобального класса. А вот внутри класса трудящихся (пролетариата в широком смысле) — были подклассы (пролетариат в узком смысле (промышленные рабочие), крестьяне и т.д.). Таким образом, (русская) советская цивилизация была внеклассовой или бесклассовой и, одновременно, классовой — залогом понимания этого лежит, в том числе, умение использовать диалектический подход… С этой позиции и русская социалитическая нация стала нацией трудящихся, свободной от классовых противоречий, тот есть внеклассовой в широком смысле.

В этом, именно в этом, заключалась колоссальная сила советского народа, в максимальной степени реализовавшего на практике ценности отечественной цивилизации, советского народа, который сумел победить в Великой Отечественной войне и в кратчайшие сроки восстановить страну. Эта сила — ядро которой было сформовано еще в древней Руси, максимально полно проявилась силой объединившей весь русский народ и другие народы России партии коммунистов -флагмана советской нации (вспомним Маркса: «пролетариат должен… конституироваться как нация»!).

Именно тот факт, что Сталин сумел добиться исчезновения в СССР всех эксплуататорских классов и формирования единого класса (пролетариата) в широком смысле позволило СССР выйти в Космос, достичь небывалых высот к развитии науки, образования, науки,сельского хозяйства, военного дела… Единый советский народ, советские трудящиеся жили в сталинском СССР согласно заветам предков, согласно уникальным традициям пращуров, но традициям, впервые реализовавшийся на качественно новом уровне, когда практически все богатства Родины принадлежали всему народу, а не какому-то отдельному классу!

И эти успехи позволили  партии с достаточной долей основания заявить: «следующее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Мы уверены, что такое заявление не было утопией, — научный и энергетический потенциал ленинско-сталинского общества позволял добиться этого, равно как и «догнать и обогнать Америку».

И вот здесь  мы приходим к вопросу  о том, что же позволило капитализму временно взять реванш в России.

Реванш нетроцкистов

На наш взгляд, капиталистический реванш в России произошел по следующим причинам:

1) Отход Хрущева от сталинской политики опоры на национальные корни и традиции русского и других коренных народов России  — «безумный Никита» отказался от многих скреп, позволяющих советскому народу быть единым целым на фундаменте «великой Руси»;

2) Отход Хрущева от сталинской политики системного подавления попыток представителей партийной номенклатуры стать своеобразным «классом». Именно Хрущев дал фактическую отмашку на формирование нового эксплуататорского класса «партруководителей» в советском обществе, и постепенно этот класс вызрел в одного из главных акторов «перестройки», переоформив на себя общенародную собственность и став Советскую Державу  Западу (именно поэтому мы так ценим немногих руководителей КПСС, выдержавших мощное искушение стать эксплуататорами; лично мое доверие Г.А. Зюганова зиждется и на ясном понимании того, что он мог бы стать суперолигархом, по примеру многих и многих партийных деятелей рангом существенно ниже, чем он, но Геннадий Андреевич выбрал каторжную, тяжелейшую, каждодневную работу на благо Родины и трудящихся);

3) Политика психо-информационного и товарного «совращения» единого советского народа, которого стали разъединять, буквально выкидывая и из ценностной системы русской советской культуры (заражение этно-национализмом), и из системы общенародной собственности, предлагая создавать «кооперативы» (например, на базе цехов некогда единого завода), привлекая «иностранный капитал», пугая «сталинским социализмом» и прочее и прочее.

И опомниться не успели советские люди, как вновь стали жить в классовом, в самом широком смысле данного понятия, обществе, как вновь и официально появились сидящие в тени эксплуататоры. И мало кто тогда  мог обратиться к скрепам, позволяющих избежать этого искушения «чечевичной похлебкой» капитализма. Мало кто мог услышать «Слово к народу» и вслушаться к нему: еще бы, модно было ругать  Сталина (а затем и Ленина) и советскую власть вообще. Слишком губительным оказалось прерывание сталинской политики, диалектично единой в своей классовой и национальной основе, единственно верной политики, гарантирующей, что советское общество останется в широком смысле внеклассовым обществом, обществом трудящихся, объединенных целостной, единой системой  социалистического производства и традициями предков…

Но советская цивилизация действительно еще жива в глубинах народных масс даже сегодня! Продолжим цитату из доклада Г.А. Зюганова:

«Есть основания отнести к пролетариату инженеров и учёных, работающих на производстве или связанных с ним, преподавателей вузов и школ, готовящих квалифицированную рабочую силу для класса капиталистов, врачей, «ремонтирующих» для «совокупного капиталиста» покупаемый им товар «рабочая сила». Словом, всех, кто работает по найму и не участвует в эксплуатации.

Если к названным социальным категориям добавить сельских пролетариев и «конторский пролетариат», к которому Маркс относил мелких служащих и работников сервиса, то мы получим многомиллионную пролетарскую армию в 80% всего населения России. Она и есть социальная база КПРФ. Но эта армия является пролетарской лишь потенциально. Не выкованы ещё железные батальоны пролетариата, готовые к решительной борьбе. Ряды этой армии ещё не стройны и разрозненны. Находящиеся в них пролетарии не связаны пониманием единства классовых интересов. Поэтому и протестные акции носят локальный характер: ни одна из них не переросла в общероссийскую».

Путь к новой Победе

Что это значит? Это значит, что наша партия в самом деле имеет громадный потенциал, так как сталинская, классовая, народная основа нашей борьбы — единый фронт трудящихся  — по прежнему существует, пусть и в раздробленном виде.

Но нам нельзя  повторять ошибок времен Хрущева и Горбачева! Только борьба за целостное, внеклассовое социалистическое (а, затем, коммунистическое) общество, основанное на марксистско-ленинской теории и русской идее, в России и на постсоветском пространстве неразрывно связанных друг с другом, позволит нам победить и решить сформулированные Лениным и решенные Сталиным задачи, вернуть Советскую Родину и залечить раны августа 1991 и октября 1993.

Только такой победный сплав — залог нашей Победы. И она обязательно будет.

А.М. Богачев

Коммунисты и традиционные ценности. Обсуждаем доклад Г.А.Зюганова к Пленуму ЦК КПРФ

Вопросы, поднятые в докладе Лидера КПРФ Г.А. Зюганова к XIV (октябрьскому) 2012 года пленуму ЦК КПРФ, вновь актуализируют проблему отношения нашей Партии к традиционным ценностям. Проблема эта, впрочем, не новая. С момента своего возникновения КПРФ заняла совершенно чёткую и недвусмысленную позицию защиты национальных, семейных ценностей, духовных святынь Русского народа, уничтожаемых и подвергающихся глумлению со стороны буржуазного режима. Тем более актуально для нас сегодня дать социально-классовый анализ тех общественных сил и тех противоречий, которые превращают отношение к традиционным ценностям в вопрос актуальной политики, в вопрос столкновения интересов ключевых социально-классовых сил.

Традиция и социальный естественный отбор

 

За немалый срок своего существования человечество выработало чрезвычайно устойчивые и консервативные стереотипы и нормы социального поведения. Многие из них не являются даже собственно специфически человеческими и достались человеческому виду в наследство от животных предков. Другие выработались уже в процессе собственно человеческой эволюции. Значительная часть наших поведенческих стереотипов является на самом деле лишь культурным оформлением, лишь своего рода обёрткой для чисто биологических механизмов, закреплённых генетически и реализующихся на уровне функционирования нервной и гормональной систем. Ярким примером тому может служить, например, всё то, что современными буржуазными идеологами именуется «гендерными ролями» и на самом деле обнаруживает ближайшее поведенческое родство человека не только с приматами, но и с большинством высших позвоночных животных.

Устойчивые модели, связанные с иерархией в сообществе, с половым и родительским поведением, имеют важнейшее приспособительное значение. Миллионы лет естественного отбора отточили эти модели как на уровне генетики, так и не уровне негенетической информации, передаваемой и усваиваемой в процессе воспитания и социализации.

По мере возникновения сначала человека как рода, а затем человека разумного как вида постепенно формировалась собственно человеческая социальность, а на основе негенетически передаваемой из поколения в поколение в ходе воспитания информации возникала человеческая культура. В течение тысячелетий социальное поведение человека всё более усложнялось, а культура становилась всё более многообразной и утончённой, накапливались производственные навыки, совершенствовались ремёсла и искусства, возникали технологии, наука, теология и рациональная философия.

В традиционных религиях закреплены формы общественных отношений, этических норм, стереотипных моделей отношений между мужчиной и женщиной, родителем и ребёнком, учителем и учеником, старшим и младшим, которые прошли проверку временем и доказали свою способность обеспечивать устойчивое жизневоспроизводство человеческих сообществ. С точки зрения верующего человека это объясняется тем, что Бог дал людям наиболее разумные и целесообразные для жизни на Земле законы. С точки зрения же материалистической методологии познания в этом тоже нет ничего удивительного: в форме религии (и шире – традиции в целом) оказались кристаллизованы и оформлены результаты многотысячелетней социальной эволюции, итог естественного отбора, закрепившего те нормы и правила, которые наилучшим образом обеспечивали выживание и преумножение человеческого сообщества в постоянно изменяющихся условиях.

Эти два объяснения, кстати, не противоречат друг другу и вполне могут оказаться такими же равноценными способами описания одного и того же явления, как и корпускулярно-волновой дуализм электрона. Но какое бы из этих объяснений ни принято той или иной частью общества, факт остаётся фактом: освящённые традиционными религиями нормы и стереотипы поведения имеют колоссальное значение и ценность для выживания и воспроизводства человеческих обществ, они поразительно биологически и социально целесообразны. Если же в истории периодически возникали религиозные или иные общественные системы, противоречащие интересам общественного жизневоспроизводства (как, например, гностические, манихейские секты, ересь катаров, другие деструктивные культы), то они быстро ослабляли принявшее их общество, вели его к поражению и уничтожению. И исторически исчезали вместе с ним, как исчезает в природе любая вредная аномалия. Те же религиозные, моральные, семейные нормы, которые пережили века и вошли в традицию, есть все основания считать проверенными и надёжными в смысле способности обеспечить устойчивое существование и процветание исповедующей их общества, цивилизации.

 

Капитализм против традиционного общества

 

Капиталистическая система, зачастую, описывается в догматическом марксизме как закономерный этап всеобщего универсального стадиального прогресса человечества. Хотя вполне заслуживает внимания и точка зрения, что на самом деле капиталистическая система исторически возникает разово и исключительно в рамках западноевропейской цивилизации, будучи неотделима от её сугубо специфического культурного контекста. Её историческая обусловленность совпадением целого ряда уникальных культурных, ментальных, экономических и исторических предпосылок, а также разовость её возникновения, дают существенные основания для того, чтобы усомниться в её исторической необходимости, универсальности и неизбежности. Сам Карл Маркс, кстати, вопреки мнению вульгарных «марксистов»-догматиков был весьма близок к пониманию ограниченности сформулированной им концепции сменяющихся общественно-экономических формаций рамками сугубо западноевропейской цивилизации. По крайней мере, сам он не пытался искусственно экстраполировать особенности рабовладельческого и феодального строя Западной Европы на неевропейские общества, а использовал определение «азиатский способ производства». Допускал он и возможность (в частности, для России) перехода к социализму минуя этап капитализма непосредственно на основе развития крестьянской общины. Кстати, разработанная КПСС, мировым коммунистическим движением в ХХ веке теория некапиталистического пути развития для неевропейских стран и реализованная на практике от Кубы до ныне социалистических стран Азии также свидетельствует о неуниверсальности капиталистической стадии.

Таким образом, все шире распространяющееся представление о капитализме как о, своего рода, случайной социальной мутации или, вернее сказать, как о чрезвычайно заразном «вирусе», возникшем в результате такой мутации, не столь уж противоречат достаточно широким взглядам самого Маркса и, тем более, предложенному им научному методу анализа.

Специфическая особенность капитализма как особого типа социальной и экономической организации, состоит в его неравновесности. Подавляющее большинство традиционных обществ (за исключением отдельных экзотических случаев типа государства ацтеков или гипотетически реконструируемого общества острова Пасхи) имели структуру, максимально приспособленную для устойчивого, продолжительного и долгосрочного жизневоспроизводства в относительном равновесии с вмещающей экосистемой.

Суть мутации капитализма состояла в том, что атрибуты трансцендентного смысла были перенесены на сугубо практическую экономическую деятельность. Получение и постоянное преумножение прибыли перестало восприниматься как средство жизневоспроизводства, а приобрело характер самоцели, стало материальным суррогатом духовного развития. И, напротив, само жизневоспроизводство, сама жизнь стали восприниматься лишь как прикладное средство для бесконечного преумножения капитала. Возникла паразитическая социальная система, совершенно неспособная к устойчивому существованию на ограниченной территории, но имеющая колоссальный потенциал к расширению вовне, к экспансии и разрушению окружающих квазиравновесных и исторически устойчивых цивилизаций. Возникнув в специфических условиях западноевропейской цивилизации эпохи т.н. «возрождения» как своего рода культурно-историческая мутация, капитализм распространился по всему миру, подобно эпидемии внезапно возникшей болезни, к которой никто не успел ещё выработать противоядия.

Ранний капитализм и на уровне собственно экономической жизни, и на уровне идеологически мотивированной политики начал с разрушения прежде существовавшего сложноорганизованного и высоко дифференцированного сословно-корпоративного общества. Несомненный научно-технический прогресс и рост объёмов производства отнюдь не сопровождался при этом столь же несомненным духовным, культурным и социальным прогрессом. Более того, культурный регресс выразился в очевидно ускоряющемся упадке искусства, в особенности архитектуры и изобразительных искусств, достигшем к концу XX века полной деградации и вырождения (с некоторым отставанием вырождение распространилось также на музыку и литературу). Социальный регресс выразился в резком упрощении, а затем и откровенном распаде социальной структуры, уменьшении социальной специализации и дифференциации, в нарастающей атомизации общества и обезличивании человека, в выходе на историческую сцену феномена толпы.

Любые идентичности человека, детерминированные природой или социумом, а не произвольным выбором личности, стали восприниматься как «дискриминация» и клеймиться как «фашизм».

Ранний капитализм начал с того, что редуцировал цветущую сложность этнической, политической, сословной и корпоративной структуры прежнего традиционного общества до современных буржуазных наций и их производных – национальных государств и гражданских обществ. Однако дальнейшее развитие капитализма, особенно на стадии финансового глобализма ведёт к гибели и эти структуры. Глобализация как естественный процесс расширения рынков сбыта, сырья и рабочей силы стирает потоками миграции уже и сами буржуазные нации, уничтожает государственные границы и понятие национального суверенитета, заменяя их глобальным сетецентрическим управлением, разлагает структуры гражданского общества и категории права. Точно также редуцировав характерную для традиционного общества расширенную патриархальную семью до нуклеарной, капитализм и её ведёт к разложению и полному уничтожению.

Идеология либерализма, поднявшая на щит лозунг свободы, выступает как последовательная программа «освобождения» индивидуума от всех общественных структур и связей (сословно-корпоративных, гражданских, семейных) и всех идентичностей (конфессиональных, этнических, половых). В этом и есть суть  постмодернизма.  В конечном счёте, «освобождение» от всех рамок, пределов и границ реального бытия становится «освобождением» и от самого существования и прямым утверждением небытия (представьте дом, освобождённый от стен, или человека, освобождённого от головы). Хуже того, естественные идентичности уничтожаются не просто в силу идеологических требований либерализма, но в силу самого функционирования социально-экономических механизмов капитализма, обезличивающих человека и превращающих его в унифицированную единицу производства и потребления.

 

Два пути социализма

 

Капитализм может быть подвергнут отрицанию с двух диаметрально противоположных ценностных позиций: либо с позиции защиты традиционных духовных ценностей и общественных институтов, либо с позиции более радикального их отрицания. С формальной точки зрения в обоих случаях речь идёт об отрицании либеральных принципов абсолютной свободы рынка, буржуазного права и норм буржуазной демократии, однако смысл и цели этого отрицания сущностно противоположны.

В истории социалистических движений оба этих пути имели своё воплощение. Первый путь – путь возрождения на основе обобществлённого производства структур традиционного общества, консервативных моральных и духовных ценностей – персонифицируется в исторической фигуре Иосифа Виссарионовича Сталина. Второй путь – путь радикального отрицания даже тех элементов традиционных ценностей, которые ещё сохранялись в старом «классическом» капитализме – олицетворяется целой толпой всевозможных троцких, бухариных, радеков, маркузе, фроммов и прочих. Эти два пути диаметрально противоположны и абсолютно антагонистичны по отношению друг к другу не по средствам достижения цели, а по самим целям. Исходя из этого мы можем понять природу троцкизма не в узком историческом смысле как конкретную политическую секту лично Троцкого, а как обобщающее понятие для всех, самых многообразных социально деструктивных форм левачества, антагонистически враждебных по отношению к сталинизму и Советской общественно-политической системе, советской цивилизации, в целом. Дело здесь вовсе не в сугубо частных расхождениях типа сроков и масштабов коллективизации и индустриализации, и даже не в отношении к политическим лозунгам типа пресловутой перманентной революции, а в фундаментальном отношении к традиционным духовным и моральным ценностям, к традиционным структурам общества.

Троцкисты и их последователи отрицали ценность этно-культурной цивилизации с ее традиционными ценностями и государства, в рамках которого эта цивилизация развивается, видели в Советской России лишь вязанку хвороста для раздувания мирового пожара, лишь временное средство для уничтожения других государств. Сталин и его соратники, напротив, открыли Русскому народу путь к возрождению уничтоженной февралистами Империи в национальном, территориальном, геополитическом и военном отношении, подняли на щит лозунг советского патриотизма.Советский Союз стал фактически обновлённой формой существования исторической России, которая при большевиках-сталинцах не только восстановила свою территориальную целостность и национально-государственный суверенитет, но и сумела качественно развить специфические национальные формы жизненного уклада и внутренней организации.

Троцкисты и их последователи исповедовали идею о форсированном отмирании и даже насильственном уничтожении наций, о всечеловеческом смешении и этническом обезличивании. Сталин, напротив, разработал учение о социалистических нациях и фактически сделал социализм эффективным средством защиты национальной самоидентичности от разлагающего влияния буржуазной глобализации.

Троцкисты и их последователи с озверелой ненавистью относились к религии и Церкви, в особенности к их традиционным, консервативным формам. Сталин пошёл с Церковью на компромисс и создал в советском государстве определённую нишу, в которой Церковь смогла выжить. В годы Великой Отечественной Войны компромисс Советского государства и Русской Православной Церкви перерос в сотрудничество и взаимную поддержку. Несложно, аппроксимируя эту тенденцию, предположить, что, если бы намеченная И.В. Сталиным политическая линия не была прервана хрущёвскими реформами, она, в конечном счёте, привела бы к восстановлению симфонии светской и духовной власти.

Троцкисты и их единомышленники приложили все силы для слома и уничтожения общественных моральных норм, семейных ценностей и самого института семьи как якобы «буржуазных предрассудков». В этой связи можно вспомнить и легализацию педерастии в первые годы Советской власти, и экстремистско-анархистские «декреты» об «обобществлении жён», и одобряемые правительством марши голых активисток движения «Долой стыд!», и общую пропаганду беспорядочного секса и беспрепятственного удовлетворения полового инстинкта среди комсомольцев и молодых коммунистов. Супружеская верность трактовалась троцкистами как «буржуазный предрассудок», материнство и семья – как пережиток прошлого. Насаждалась мысль об общественном воспитании детей, рождающихся от беспорядочного секса. Были легализованы как в юридическом, так и в моральном смысле аборты (Троцкий, кстати, особо настаивал на этом, говоря современном языком, «репродуктивном праве» женщины). Троцкисты финансово поддерживали и активно насаждали в Советском государстве психоанализ фрейдовского толка как доктрину высвобождения животных инстинктов и разрушения культурных табу, культивировали внедрение психоанализа в систему воспитания подрастающего поколения.

Напротив, победа Сталина и его соратников привела к развороту государственной политики в вопросах общественной морали буквально на 180 градусов. Нормой социалистического общества стала половая воздержанность, целомудрие и супружеская верность, и теперь уже беспорядочная половая жизнь стала оцениваться как свидетельство морального перерождения и буржуазных нравов. Педерастия стала уголовным преступлением, аборты были законодательно запрещены, общества нудисток разогнаны. Стал пропагандироваться аскетический трудовой и нравственно чистый образ жизни, во многом близкий к образцам православной морали. Внедрение психоанализа в воспитание детей и подростков прекратилось, а затем и вовсе психоаналитические и педологические учреждения были разгромлены и разогнаны. Вместо прикрываемого революционным бунтарством хамства у молодёжи стало последовательно культивироваться уважение к родителям, к учителям и наставникам, к старшему поколению в целом.

Победа И.В. Сталина привела к ликвидации педологических извращений в сфере образования и воспитания юношества, к ликвидации всевозможных деструктивных «новаторств» и к восстановлению классической традиционной для России классно-урочной школы с уроком как основной формой преподавания, с широким теоретическим образованием по обязательным «предметам», представляющим собой основы наук, с домашними заданиями, с индивидуальными оценками и экзаменами, с высокой дисциплиной и уважением к учителю. В конце концов, в советскую школу вернулись даже такие атрибуты классической гимназии как школьная форма, раздельное обучение для мальчиков и девочек, изучение логики и латыни и т.п.

Постепенно И.В. Сталиным была осуществлена реабилитация русской истории (ликвидирована вульгарно-социологизаторская русофобская и антинаучная «школа Покровского»), научного языкознания (ликвидация антинаучного марровского «нового учения о языке»). Эти тенденции явно отражали возрождение академической науки и отказ от «р-р-революционных» суррогатов, подменяющих науку идеологизированной демагогией, внешне топорно стилизованной под марксизм. Параллельно с этим сталинское руководство всячески способствовало возрождению и в сфере культуры. Литература, музыка, театр решительно очищались от дегенеративных вырожденческих форм, порождённых революционной смутой, и возвращались к классическим образцам.

Параллельно с реабилитацией русской истории и её героев, с реабилитацией самого понятия патриотизма шло возрождение и развитие славных традиций Русской армии. С сентября 1935 года в армии были восстановлены воинские звания, а с января 1943 года – погоны, возвращено понятие «офицер», армия переименована из «рабочее-крестьянской красной» в Советскую, было негласно разрешено ношение георгиевских крестов и других наград старой императорской русской армии.

В конце концов, в марте 1945 года И.В. Сталин открыто назвал себя «новым славянофилом», и это не было пустой фразой. Фактически геополитически важный  славянофильский проект союза славянских народов был реализован в рамках Социалистического содружества, Варшавского договора и Совета экономической взаимопомощи.

Говоря в целом, можно сказать, что социализм в сталинской версии был средством реставрации икачественного развития  России как национального государства, уничтоженного февральской буржуазной революцией и последовавшей за ней смутой. Реставрации национального суверенитета, укреплённого снятием внутренних межклассовых противоречий. Реставрации территориальной целостности и геополитической субъектности. Реставрации традиционных социальных институтов – семьи, школы, армии, отчасти Церкви. Реставрации академической науки и классического реалистического искусства – литературы, живописи, архитектуры, театра. Реставрации традиционных моральных норм – трудолюбия, дисциплины и самодисциплины, полового воздержания, целомудрия, скромности, уважения к старшим.

Напротив, социализм в троцкистской версии рассматривался как средство окончательного и полного уничтожения всех «пережитков» старого общества, «не добитых окончательно» буржуазной революцией – начиная от государства, национального суверенитета и самой нации и заканчивая семьёй, моралью, академической наукой и искусством.

Если социализм по-сталински был преодолением февралистской буржуазной смуты и средством качественного обновления прежней России, то социализм по-троцкистски был радикальным продолжением февраля, доведением смуты до абсолюта, окончательным уничтожением всех традиционных ценностей и святынь, всего, что составляло историческую Россию. Именно в этом состоит принципиальное различие и фундаментальная противоположность двух политических направлений, называющихся одними и теми же именами социализма и коммунизма.

 

Либерализм и левачество

 

Троцкизм в строгом и узком значении этого слова выродился сегодня в совокупность малочисленных политических сект, разделённых непримиримыми спорами по чисто схоластическим, не имеющим отношения к реальной жизни вопросам. Но «неотроцкизм» в широком смысле, то есть антитрадиционалистское, антинациональное и антигосударственное политическое направление, прикрывающееся социалистической или, по меньшей мере, т.н. «левой» риторикой, широко представлен в политическом спектре, особенно на Западе. Здесь мы видим и старых социал-демократов, ведущих свою родословную ещё от второго интернационала, и ревизионистов-еврокоммунистов, и собственно троцкистов в узком смысле слова, и всевозможных «маоистов», «пролетаристов» и т.п., и анархистов в купе с т.н. «антифашистами», и неких абстрактных «левых», и вышедших зачастую из числа отрёкшихся от принадлежности к компартиям «зелёных», и разнообразных наследников «студенческих революций» – «новых левых», ситуационистов, т.н. «фрейдомарксистов», последователей Франкфуртской школы вообще и Маркузе в частности.

Обращает на себя внимание то, насколько эти западные «правильные левые», непримиримые к «советским извращениям социализма» умеют аккумулировать бунтарские, нонконформистские настроения молодёжи и маргинальных слоёв общества и, в то же самое время, встраиваться в существующую политическую систему.

В самом деле, какую программу осуществляют сегодня правящие неолиберальные, «рыночно-фундаменталистские» элиты и каково отношение к этой программе так называемых «правильных» европейских «левых»?

Правящие либералы-фундаменталисты целенаправленно разрушают и разлагают национальное государство как институт, упраздняют национальный суверенитет и заменяют его на систему всемирного сетевого управления, основанного на власти наднациональных политических структур, мировых банков и транснациональных корпораций. Западные левые под более или менее анархистскими лозунгами требуют ускорения и эскалации демонтажа государства, упразднения функций судов и полиции, открытия границ и т.д.

Правящие либеральные элиты поощряют иноэтническую миграцию, выделяют на её осуществление немалые средства, насаждают идеологию мультикультурализма, играя на ими же сформированных комплексах вины белого человека «за колониализм», продвигают идеи «положительной дискриминации» коренного белого населения в пользу мигрантов с других континентов. Они внедряют программы воспитания т.н. «толерантности», тратят огромные деньги на «борьбу с дискриминацией» и на поддержку «национальной культуры» мигрантов – иными словами искусственно препятствуют их ассимиляции, культивируют их инаковость по отношению к коренному населению. Но западные «правильные»  левые и здесь со всем революционным бунтарским задором требуют большего. Именно они с остервенением набрасываются с обвинениями в расизме и ксенофобии на всякого, кто позволит себе усомниться в полезности бесконтрольной миграции и о праве коренных народов ограничить приток незваных гостей, превращающих традиционную Европу в помесь Гарлема и Сомали.

Правящие либеральные фундаменталисты старательно разрушают семью как социальную структуру, обеспечивающую связь поколений и передачу консервативных традиционных норм, сохраняющую нерыночные, плохо поддающиеся контролю связи между людьми, мешающую им формировать идеального потребителя товарных фетишей. Ради этого насаждается и щедро спонсируется феминизм. Ради этого пропагандируются «репродуктивные права» женщин (то есть права на убийство собственных нерождённых детей). Ради этого создано совершенно фантасмагорическое законодательство, приравнивающее брошенный мужчиной на женщину взгляд к сексуальному домогательству и чуть ли ни к изнасилованию. Ради этого создаются и финансируются бредовые «факультеты женских наук» в университетах. Ради этого – ради возможности либеральных человеконенавистников от лица и от имени государства вторгаться в любую подозрительно благочестивую семью – раскручивается в прессе истерия на тему семейного насилия. Ради этого создана чудовищная система «ювенальной юстиции». Западные «левые» и здесь бегут впереди паровоза, пытаясь перещеголять самих либералов в пропаганде женской эмансипации, оголтелого феминизма, «свободы от детей» (childfree) как стиля жизни и уничтожения семьи как «патриархального пережитка».

Правящие «рыночники» поощряют неразборчивый блуд и половую разнузданность, насаждают их как хорошо продаваемый товар, вводят принудительные программы сексуального растления в школах и даже детских садах, превращают педерастов и иных половых извращенцев в привилегированную социальную группу, позволяют им «усыновлять» и с самого раннего детства развращать детей. Но леваки и здесь ухитрились опередить либералов и, вооружённые «фрейдомарксистскими» теориями, наследием Франкфуртской школы и достижениями новомодных дегенеративных «философов», встать в первые ряды защитников прав извращенцев и могильщиков прав психически и морально относительно здорового большинства.

В самом деле, между фундаменталистски настроенными неолибералами и западными «левыми» нет никакого существенного мировоззренческого разрыва. И те, и другие являются последовательными глобалистами, врагами «национальной ограниченности» (то есть принципа обособленности и суверенитета наций), антигосударственниками, принципиальными противниками морали и нравственности, особенно в вопросах полового воздержания, целомудрия и супружеской верности, последовательными врагами социальной иерархии и порядка, ярыми гонителями религии, в особенности Христианства, ненавистниками семьи и традиционного семейного воспитания. И либералы, и леваки имеют общую базу исповедуемых принципов – свободы индивидуума от общества и моральных табу, отрицания любой «метафизики», любых устойчивых связей между людьми. Расхождения между европейскими «левыми» и либеральными «правыми» носят сугубо тактический и частный характер. В стратегическом и ценностном смысле они представляют два крыла одного и того же течения. Более того, западные «леваки» представляют собой по существу наиболее радикальное, наиболее оголтелое крыло глобалистов и антитрадиционалистов. Либералы в этом смысле на их фоне выглядят даже прагматичнее и умереннее. Глубоко закономерны случаи, когда горячие по молодости троцкисты, как это было в США, поостыв с возрастом, превращаются в либералов-«рыночников» (название «неоконы» не должно вводить в заблуждение; американские неоконы – это чисто «либерально-рыночное» направление, имеющая к консерватизму не больше отношения, чем отечественная ЛДПР  – к демократии). Несколько иными средствами и в иной идеологической упаковке они добиваются принципиально той же самой цели – установления всемирной олигархической диктатуры над обезличенными и расчеловеченными массами.

Да, в сущности, и средства не столь уж отличаются. Достаточно взглянуть на эпоху пресловутой «перестройки» и последовавшей за ней ельцинской вакханалии, чтобы увидеть, насколько мутировавшие в «либералов-рыночников» ревизионисты хрущёвского разлива (т.е. в буквальном смысле неотроцкисты) сохранили преемственность со своими идеологическими, а зачастую и кровными предками – троцкистами 1920-х. Здесь и разнузданная, демонстративная, доходящая до пароксизма ненависть к России, к её истории, её достижениям и славе, к её культуре, обычаям и традициям, не говоря уж о самом Русском народе. Здесь и пропаганда половой распущенности, неразборчивого грязного блуда, порнографии, оправдание всевозможных девиаций и извращений. Здесь и целенаправленное разрушение семьи, внедрение программ развращения в школах, тотальная легализация абортов, насаждение контрацептивов и бездетности как «современного», «модного» образа жизни. Здесь и попытка оторвать детей от родителей, навязать «общественное» воспитание. В 1920-е это осуществлялось через разрушение авторитета родителей в школе, сегодня  – через органы «социальной опеки», «госпатроната» и систему т.н. «ювенальной юстиции», якобы призванной «защитить» детей от т.н. «домашнего насилия» и произвола собственных родителей. Здесь и разрушение нормальной системы среднего и высшего образования, замена научных дисциплин (предметов) всевозможными «учебными модулями» и «навыками», подмена содержательных экзаменов – ЕГЭшным тестированием в духе пресловутой педологии, а уроков с присущей им строгой дисциплиной – некими аморфными «занятиями». Здесь и последовательное, целенаправленное насаждение культа необразованного хама и уничтожение духовного и морального авторитета социальной элиты общества – учёных, конструкторов, учителей, врачей, офицеров. Здесь и вытеснение подлинного искусства во всех его сферах (изобразительных искусствах, пластике, архитектуре, литературе, музыке, театре и т.д.) дегенеративными, непристойными, бессмысленными и не имеющими никакой художественной ценности «авангардными» суррогатами, претендующими на оригинальность и «элитарность». Здесь, наконец, и широкая государственная поддержка фрейдовского психоанализа и прочих псевдонаучных и полуоккультных теорий и практик, призванных подорвать авторитет общественной морали и официально реабилитировать, высвободить и реализовать все скотские животные влечения, какие только есть в подвалах человеческого подсознания, которые в нормальном состояниипреодолеваются на основе  религиозных духовных принципов, человеческой культуры и требований общества.

Впрочем, раскрытие генетического родства между «рыночно»-фундаменталистским либерализмом и антитрадиционистским левачеством было бы поверхностным и не вполне серьёзным, если бы мы остановились только на «надстройке» (идеологии, ценностных идеалах, нравственной ориентации, социальных практиках) и не проанализировали бы «фундамент», то есть социально-классовую природу этих явлений.

 

Финансовая олигархия и люмпенство

 

Классическим для марксизма является представление, согласно которому основное социальное противоречие при капитализме пролегает между промышленной буржуазией и промышленным пролетариатом. Согласно этому представлению суть дела состоит в том, что владельцы средств производства покупают рабочую силу по цене, близкой к цене её простого физического воспроизводства, и присваивают себе практически всю создаваемую рабочими прибавочную стоимость, вкладывая её в расширение производства, то есть в увеличение и повышение производительности средств производства, позволяющих ещё более эксплуатировать труд и т.д. Это представление, несомненно, служило адекватной моделью современного классикам марксизма капиталистического общества, но прошедшие полтора века существенно изменили реальность.

Во-первых, уже во времена самих классиков возникла тенденция выноса эксплуатации в колонии и, соответственно, начала «прикармливания» буржуазией рабочих метрополии. Эту тенденцию отмечали ещё сами Карл Маркс и Фридрих Энгельс. В дальнейшем она лишь развивалась. В итоге ни в одной стране развитого капитализма не произошло ничего напоминающего социалистические революции. Между классом капиталистов и рабочим классом возникла система компромиссов, сгладивших антагонизм классовой борьбы и переведших её в относительно мирное русло.

Во-вторых, помимо вынесения эксплуатации вовне (на колониальную и неоколониальную периферию) смягчению классовой эксплуатации способствовала постепенная механизация, а затем и автоматизация труда, позволяющая переложить определённый объём эксплуатации с людей на механизмы.

В-третьих, свою роль сыграл фактор социалистической революции в России, напугавшей западных капиталистов и вынудившей их под угрозой социалистической альтернативы искусственно придать капитализму гуманистические черты «общества всеобщего изобилия».

В-четвёртых, охват капиталистической системой всего земного шара и невозможность дальнейшего расширения породили жесточайший дефицит рынков сбыта, что заставило капиталистические государства начать заботиться о покупательной способности трудящихся, перераспределяя в их пользу часть прибавочной стоимости, отбираемой у предпринимателей в форме всё более высоких налогов (кейнсианская модель капитализма).

В-пятых, естественная и неизбежная концентрация капитала, а вместе с ним и политической власти, вкупе с объективным неразрешимым противоречием между императивом к безграничному росту капитала и ограниченностью физической базы (природных ресурсов, рынков потребления и рабочей силы и др.) привели к отказу от золотого эквивалента, к виртуализации финансов и к узурпации узким кругом мировой олигархии монопольного права на производство эквивалентов стоимости по нулевой себестоимости. Это кардинальным образом переформатировало всю экономическую, политическую и социальную систему, совершенно изменив расстановку сил, полюса антагонизмов и саму природу рынка, превратившегося из системы относительно эквивалентного обмена в систему произвольного присвоения и распределения.

В-шестых, вынос производства за пределы мировой метрополии в страны с дешёвой рабочей силой вкупе с механизацией и автоматизацией оставшегося в метрополии труда привели к дефрагментации рабочего класса и к его превращению в постоянно уменьшающуюся и относительно неплохо обеспеченную социальную прослойку. Основной объём труда, соответственно, «перетёк» из сферы материального промышленного производства в сферу производства информационных знаков и виртуальных образов, а также в сферу услуг. Это кардинально изменило всю социальную структуру. Одним из последствий стало «рассыпание» организованных и синхронизированных самим характером труда армий трудящихся, их атомизация, кризис массовых партий. Другим следствием деиндустриализации Запада стало разрушение прежней, необходимой именно для индустриального производства, системы массового образования. В результате резко упал уровень культуры и самосознания масс.

В-седьмых, имманентный для капитализма процесс концентрации капитала и поглощения крупным капиталом мелкого закономерно привёл к резкой дифференцииации самого класса капиталистов, к вычленению из широкой социальной базы буржуазного гражданского общества крайне узкой и замкнутой группы олигархических семейств, зачастую (хотя и не всегда) утративших связь как с непосредственным производством реальных вещественных и информационных продуктов, так и с национально-государственными субъектами.

В-восьмых, естественный для капитализма процесс укрупнения и слияния рынков сбыта вкупе с концентрацией капитала привёл к формированию на месте множества национальных буржуазий сначала небольшого числа империалистических олигархий, а затем – единой общемировой олигархии. С её стороны возник устойчивый и более чем платёжеспособный спрос на разрушение и снятие национально-государственных границ, упразднение национальных суверенитетов и связанных с ними буржуазно-демократических институтов, размывание самих наций и превращение человечества в обезличенную смешанную массу, полностью управляемую через механизмы виртуализованного псевдорынка. Функции государств всё более перехватываются экстерриториальными центрами силы – международными надгосударственными органами и транснациональными корпорациями.

В-девятых, резко увеличился масштаб и сила воздействия средств массовой информации. Формируемый ими в массовом сознании образ реальности стал превосходить по своему значению образ реальности, формируемый непосредственными ощущениями. Параллельно с этим совершенствовались различные методы воздействия на индивидуальное и массовое сознание, техники внушения, программирования и манипуляции.

Всё это в совокупности привело к формированию совершенно новой социальной реальности, в которой прежние противоречия уже не играют ведущей роли и вытеснены принципиально новыми отношениями и новыми социальными противоречиями. Впрочем, всё новое – это хорошо забытое старое, и новейшие тенденции глобального мирового капитализма имеют прямые аналогии с тенденциями античного мира в фазе его упадка.

В докладе Г.А. Зюганова к предстоящему Пленуму ЦК КПРФ совершенно верно отмечены тенденции кризиса капиталистической системы, вырождения буржуазной демократии в диктатуру, усиления позиций финансового, чисто паразитического капитала. Саморазрушение буржуазной демократии, национального государства и связанных с ними институтов происходит по тому же в сущности пути, по которому разрушалась римская республиканская государственность. Монополизация капитала, разорение мелких и средних собственников привели к разрушению социальной базы гражданского общества. На его месте сформировалась социальная структура, состоящая из узкой сверхбогатой олигархии и массы люмпенства. При этом люмпенство – экономически, а, следовательно, и политически, несамодостаточное, иждивенческое – не является социально-классовым противником олигархии. Более того, именно оно – будучи прикормлено хлебом и зрелищами – становится орудием в руках олигархии, её социальной базой. Возникает система, аналогичная поздним формам римской клиентелы, когда прикормленный хозяевами плебс, неспособный к экономической и политической субъектности, выхолащивает формальные демократические процедуры, продавая свои голоса патронам за материальные подачки и покровительство.

Стоит отметить, что в современном мире, как и во время кризиса античных греческих полисов и римской республики реальная фактическая ликвидация демократии и республиканского строя как такового совпадает с формальной «демократизацией» – то есть распространением демократических прав на всё новые и новые категории людей, в принципе неспособных сознательно пользоваться республиканскими правами либо в силу своей социально-экономической несамостоятельности, либо в силу ограниченности своих интеллектуальных, психических и волевых способностей, либо в силу культурной несовместимости с понятием республиканской правовой государственности. В результате изначальный гражданский коллектив, способный к самоуправлению, растворяется в среде принципиально не готовых и неспособных к осуществлению демократии «новых граждан», но которые  готовы продать свои голоса «патронам» за «хлеб и зрелища».

Суммируя, можно сказать, что деклассированный непроизводительный, маргинализированный «плебс» мировой метрополии, обеспеченный хлебом и зрелищами за счёт накопленных ранее богатств, технического прогресса (роста производительных сил) и эксплуатации мировой периферии, стал одним из главных орудий, направляемых мировой транснациональной олигархией на разрушение остатков гражданского общества и национальной государственности. Кстати, стремительный рост такого рода маргинализованных слоев был основой для расширения социальной базы нацизма и фашизма в Западной Европе 20-30-х годов двадцатого века.

Здесь спрятан ключ к пониманию одного из ключевых социальных противоречий современных западных обществ. Одной стороной противостояния являются остатки гражданского общества, защищающего национальную государственность, правовые отношения, культуру и цивилизацию. В социально-классовом отношении эта сторона представлена, прежде всего, как нередко его называют, когнитариатом (наёмными работниками умственного труда – IT-специалистами, технологами, инженерами, научными работниками и т.д.) и трудовой интеллигенцией в целом, а также мелким, средним и даже крупным (но не монополистическим) национальным производственным бизнесом, квалифицированными рабочими, фермерами. Второй стороной противостояния выступает альянс финансовой олигархии (банковский и биржевой сектор, транснациональные компании) и деклассированного люмпенства, представленного безработными получателями пособий, мигрантами, асоциальными национальными, расовыми, половыми и прочими меньшинствами, претендующими на подачки за свою неизбывную «дискриминированность», профессиональными «активистами»-грантополучателями («борцы с дискриминацией», феминистки, «антифа», борцы за права животных и т.п.), авангардными псевдохудожниками, устраивающими всевозможные «перформансы», «уличное искусство» и т.п. акции, рассчитанные исключительно на эпатаж и оскорбление общественных представлений о пристойности, т.н. «левыми интеллектуалами» и примыкающей к ним частью гуманитарной и «творческой» «интеллигенции», представителями молодёжных и не только молодёжных контркультур и т.п. сбродом.

Исходя из этого, можно понять суть мутации, которую претерпело на Западе так называемое «левое движение». Если в первой половине XX века т.н. левые (социалисты, коммунисты) представляли интересы, прежде всего, промышленного пролетариата и трудящихся в целом, то во второй половине XX, а, тем более, в начале XXI века ситуация коренным образом изменилась. Риторика осталась почти прежней: современные левые социалисты и социал-демократы, а также некоторые посткоммунисты, также как и левые начала прошлого века, позиционируют себя в качестве «защитников всех угнетённых», защитников бедных от богатых, сторонников увеличения налогов на имущих и социальных выплат неимущим. Однако социально-классовое содержание этих лозунгов видоизменилось до неузнаваемости. В классовом капиталистическом обществе начала XX века бедными и угнетёнными были, прежде всего, пролетарии, промышленные рабочие, то есть основные производители материальных благ. Фактически лозунги повышения налогов и увеличения за их счёт социальных функций государства означало ничто иное, как возвращение трудящемуся большинству общества части им же созданной прибавочной стоимости, экспроприированной у него владельцами средств производства, то есть капиталистами. Сегодня же под «угнетёнными», которых защищает западное «левое движение», подразумевается вовсе не производители материальных и нематериальных благ, не труженики, а растущая армия маргиналов, псевдо-иждивенцев и асоциальных элементов. Не трудящееся большинство общества, а совокупность претендующих на особый статус агрессивных меньшинств.

 

Поэтому глубоко неслучаен кажущийся парадокс: глобальный финансово-экономический кризис, начавшийся в 2008 году и с того времени только усугубляющийся, привёл в большинстве стран Европы не к левому, а к правому повороту, к краху социал-демократических партий и усилению правоцентристов. То есть прежняя формула западных левых «высокие налоги – высокие социальные расходы» большинством общества оценивается теперь не как возвращение трудящимся части ими произведённой и у них изъятой владельцами производств прибавочной стоимости, а как перераспределение средств от производственного сектора (как предпринимателей, так и рабочих!) – «нахлебникам»-маргиналам, асоциальным меньшинствам.. Если в сытые годы граждане под гнётом «гуманистической» пропаганды ещё худо-бедно готовы были кормить множащуюся ораву маргиналов, то экономический кризис всё чётко расставил по своим местам. Фактически поражение левых и победа правых не в момент экономического бума, а, наоборот, в момент кризиса, есть прямой вотум недоверия общества социальным функциям либерального государства. При этом примечательно, что предприниматели (производственная буржуазия – они же, что немаловажно, работодатели!) и рабочие в этом раскладе оказываются на одной стороне – скорее ситуативными партнёрами, чем антагонистами. Когда налоговые отчисления перераспределяются не в пользу трудящихся, а в пользу маргиналов, увеличение налогового бремени не только на свои личные доходы (зарплату), но и на доходы предприятия наёмному рабочему оказывается совершенно невыгодно: пользы он от этого не получает никакой, а вред от сокращения рентабельности производства и угрозы сокращения рабочих мест – очевиден.

Об этом, кстати, пишет Председатель ЦКРК КПРФ В.С. Никитин в своей статье «От творческого развития марксизма к обновленному социализму XXI века»: «Мировое господство осуществляется с помощью банковского механизма. Здесь другая форма эксплуатации – не изъятие прибавочной стоимости, а плата дани банкирам-феодалам. Причем грабят всех и потребителей и производителей, и производственный капитал и наемных работников». В итоге оба прежде антагонистических класса (производстенная буржуазия и пролетариат) дружно говорят государственному «собесу», кормящему асоциальные «меньшинства» — «нет!», поскольку видят в нём не защитника своих классовых интересов или хотя бы посредника, а только представителя интересов паразитов — как финансового капитала, так и все расширяющегося асоциального «дна», за «хлеб и зрелища», поддерживающего финансовую олигархию.

 

Однако, описанный выбор, характерный для целого ряда стран Западной Европы, возможен лишь тогда, когда всё-таки большинство общества составляют ещё трудящиеся или хотя бы те, кто субъективно соотносит себя с трудящимися. Но самое интересное, что благодаря технологическому прогрессу и повышению производительности труда трудящиеся могут остаться в меньшинстве. То есть в буквальном смысле реализуется русская поговорка «один с сошкой – семеро с ложкой». Такой сценарий весьма выгоден олигархии, так как делает её власть намного более устойчивой. Количество зависимых от государственного «собеса» доля маргиналов с правом избирательного голоса стремительно растёт и, когда количество профессиональных безработных, представителей асоциальных «дискриминированных» меньшинств, «активистов»-грантососов, деятелей «современного искусства» и пр. пр. превышает количество экономически и социально самодостаточных граждан, кормящихся собственным трудом, происходит то, что произошло в США. Массы выбирают себе президентом «демократа» из меньшинств и начинают требовать от государства не прекращения надувания финансовых пузырей и разрушения производства, хищнической эксплуатации ресурсов планеты и «третьего мира», а кормёжки паразитов за счёт налогов с трудящихся и с бизнеса, дармовой халявы за счет . Лозунгом демонстраций становится «Дайте нам новый пузырь!».

Что значит «дать новый пузырь»? Это значит дать возможность финансовой олигархии и дальше «делать деньги из воздуха», произвольно создавать по нулевой себестоимости стоимостные эквиваленты всех продуктов человеческого труда, не говоря о природных ресурсах. Ведь сами по себе бумажные или электронные деньги ничего не стоят, поэтому олигархия подкупает люмпенство не из своего кармана. Стоимость имеют реальные товары, которые за эти деньги продаются и покупаются. Монополия треста частных банков под названием ФРС на выпуск необеспеченных этими банками денежных знаков, имеющих статус государственной (а фактически – мировой) валюты, означает принудительный неэквивалентный обмен, замену торговли системой изъятия и распределения производимых жизненных благ. Круг замыкается: финансовая олигархия, захватив монополию на эмиссию не обеспеченных золотом денежных знаков, создала фактически систему безвозмездного (внешне экономического, но на самом деле – внеэкономического) изъятия у производителей продуктов их труда. Эти мошеннически реквизированные продукты распределяются олигархией также внеэкономически и используются для подкупа и прикармливания своей социальной базы – паразитического люмпенства, ничего полезного не производящего, но выступающего в качестве электорального, а при необходимости – и силового ресурса спекулятивной олигархии. В свою очередь люмпенство, получающее дармовые раздачи от олигархии, тоже заинтересовано в укреплении системы изъятия продуктов труда у производителей с помощью эмиссии денежных знаков. Иными словами возник экзотический, но вполне логичный и имеющий исторические аналоги союз сверхбогатых паразитов и полунищих маргиналов, асоциальных слоев противтрудящихся (весьма яркий художественный образ, отражающий данные реалии современного капитализма, представлен в американском фильме «Робот-полицейский 3» 1993 года).

Фактически новый расклад сил (олигархия плюс люмпенство против трудящихся и остатков производственной буржуазии) имеет вполне выраженный характер социально-классового антагонизма. Поэтому сходство и даже сродство принципиальных установок радикальных либералов («фундаменталистов-рыночников») и современных западных «левых», которое было рассмотрено выше, глубоко закономерно. Обе идеологии являются выражением социально-классовых интересов одной и той же стороны противостояния – а именно, альянса финансовой олигархии и люмпенства против трудящихся. Только неолиберализм в большей степени имеет своей целевой аудиторией олигархию и спекулятивно-паразитарную часть т.н. «среднего класса», а левачество обращено, собственно, к люмпенству (безработные получатели пособий, полукриминальные этнические диаспоры и т.п.) и маргинальной люмпен-«интеллигенции» (политические «активисты»-грантополучатели, дегенеративные «левые» псевдохудожники и псевдофилософы).

Можно даже сказать больше: современная западная «левая» в спектре от традиционных социал-демократов, ведущих своё происхождение от Второго интернационала, до «новых левых» в духе конца 1960-х и т.н. «зелёных» представляет собой сегодня наиболее радикальное крыло глобалистов – «фундаменталистов-рыночников» (на самом деле – лже-рыночников, т.к. современный рынок, будучи таковым по внешней форме, как уже было отмечено, из механизма эквивалентного обмена превратился в механизм реквизиции и распределения, то есть по существу в антирыночный механизм экономической и политической власти).

Поэтому нет ничего удивительного в том, что одним из ключевых лидеров Французской социалистической партии (в союзе с которой во Франции действуют не только «зелёные» и «Левый фронт», но и ФКП) до недавнего времени был директор-распорядитель Международного валютного фонда Доминик Стросс-Кан. А что сформированное посткоммунистами из «Венгерской социалистической партией» правительство Ференца Дьюрчаня показало себя проводником ультралиберальных мер. И что в США наиболее радикальные неолибералы являются выходцами из среды троцкистов.

 

Социально-классовое значение традиционных консервативных ценностей

 

Без всякого сомнения, традиционные ценности (семейные, духовно-религиозные, национально-культурные,) по своей сути, по своей природе не имеют классового характера. В ряде случаев (как, например, в случае традиционных норм полового поведения, социальной иерархии и др.) они вообще являются культурным оформлением биологически детерминированных алгоритмов поведения и социальных отношений, роднящих человека не только с человекообразными обезьянами, но и со всеми высшими позвоночными. В других случаях (как, например, в случае с религией) онивозникают в докапиталистическом или даже доклассовом обществе и сохраняются если не в неизменном, то, по крайней мере, в узнаваемом виде на протяжении смены целого ряда формаций.

Тем не менее, в современном обществе эти же самые ценности, сформированные в совершенно иной социальной реальности, приобретают дополнительное идеологическое значение, становятся выражением интересов одного из противостоящих социально-классовых лагерей.

Как уже было неоднократно нами отмечено, капиталократия основана на виртуализации финансовых знаков, то есть на монопольной возможности создания эквивалентов стоимости по нулевой себестоимости. Это превращает рынок из средства обмена в средство фактически безвозмездного присвоения всей совокупности продуктов человеческого труда и природных богатств эмитентом денежных знаков. Соответственно, сфера власти эмитента виртуальных финансовых единиц принципиально совпадает со сферой материальных и нематериальных объектов, вовлечённых в рыночный обмен и так или иначе оцениваемых в денежном эквиваленте. Это относится не только к материальным вещам, но и к информационным продуктам, знаниям, образам, символам, межличностным и общественным отношениям, знакам социального статуса и престижа, нематериальным активам и т.д. Но именно поэтому любая нерыночная ценность самим фактом своего существования ограничивает сферу действия капиталократии как системы власти. Как подчёркивается в докладе Г.А. Зюганова к XIV (октябрьскому) Пленуму ЦК КПРФ, «лишними для них [глобалистов] становятся уже все ценности, кроме тех, что приносят прибавочную стоимость».

Мировая финансовая олигархия жизненно заинтересована в распространении своего псевдорыночного контроля на все без исключения сферы бытия. Иными словами – в ликвидации неподконтрольных ей социальных сфер, в ликвидации всего того, что она не может купить за производимые из ничего фетиши – денежные знаки. Поэтому, например, она жизненно заинтересована в обесценивании или коммерциализации религии и вообще духовных практик, в разрушении национально-этнических идентичностей и семьи (основной канал передачи традиционных ценностей и связи между поколениями), в дискредитации не привязанных к уровню потребления знаков социального престижа (учёные и воинские звания, награды и др.), рационального научного знания, культуры мышления, некоммерческого искусства и т.д. И, напротив, любое серьёзное социальное сопротивление механизмам капиталократии может быть кристаллизовано только вокруг ценностей, социальных структур и отношений, не контролируемых посредством привязки к денежному эквиваленту. Наиболее устойчивы и надёжны в этом плане ценности, нормы и отношения, имеющие наибольший потенциал исторической инерции, наиболее укоренённые в сознании и подсознании людей – то есть наиболее консервативные и традиционные. И, действительно, на сегодня все сколько-нибудь значимые антикапиталократические движения, выражающие социально-классовые интересы трудящихся и примыкающей к ним национальной производственной буржуазии, возникают на принципиальной базе традиционализма и консерватизма.

Если подойти к анализу ситуации не с точки зрения ярлыков и самоназваний партий и движений, а с позиций социально-классового анализа, то мы увидим, что объективно помимо традиционных левых, коммунистов в определенном смысле коренные интересы части трудящихся сегодня в Европе выражают национально-патриотические, традиционалистские, христианские, социально-консервативные партии. Достаточно посмотреть на программы и агитацию таких партий как «Национальный фронт» во Франции, «Истинные финны» в Финляндии, партия «За лучшую Венгрию» (и до некоторой степени более умеренный ныне правящий Фидес – Венгерский гражданский союз), отчасти «Шведские демократы» и некоторые другие. Именно они, помимо всего прочего, предлагают на уровне практических мер наиболее социальные, а в некоторых случаях даже социалистические программы. Именно они являются наиболее последовательными противниками НАТО, американского империализма и глобализма. Именно они – а вовсе не псевдо-«левые», тесно связанные с наиболее реакционными кругами сверхкрупного банковского капитала – являются естественными союзниками для традиционных коммунистов просоветского, сталинского толка.

Характерен, например, в этой связи опыт Венгрии, где пришедший к власти умеренный национально-консервативный Фидес – Венгерский гражданский союз продемонстрировал политику, на порядок более социально ответственную, чем ранее правившая «Венгерская социалистическая партия». Это, кстати, было отмечено председателем Венгерской коммунистической рабочей партии Дьюлой Тюрмером: «За восемь лет правления Венгерской социалистической партии (ВСП) коррупция приобрела такие размеры, что практически сделала невозможным нормальное функционирование государства. <…> ФИДЕС пообещал остановить этот процесс. Являясь правой консервативной партией, он, тем не менее, выдвинул левую программу, приоритетными задачами которой стало то, что волновало всех, а именно: создание 1 миллиона новых рабочих мест в течение 10 лет, снижение инфляции, повышение минимальной зарплаты до уровня, обеспечивающего нормальные условия жизни, и, прежде всего, установление порядка, законности. ФИДЕС удалось убедить большинство избирателей в том, что, будучи правой партией, он будет в состоянии осуществить левую программу. Партия повела себя, как и обещала, энергично взявшись за уборку накопившегося «мусора». <…> Функционирование государства, безусловно, стало более эффективным».

Стоит также обратить внимание на пример Чехии. В то время как в большинстве стран Европы бывшие компартии трансформировались в лево-либеральные и «зелёные» партии, чешские коммунисты сделали диаметрально противоположный выбор. Сохраняя в полной мере коммунистическую идентичность, они твёрдо встали на позиции слияния социально-классовой и национально-освободительной борьбы. Они гармонично соединили борьбу за права трудящихся (именно трудящихся, а не малоимущего паразитарного люмпенства!) с последовательным отстаиванием национальных интересов, антиимпериализмом (антиамериканизмом и антигерманизмом), ярко выраженным славянофильством, социальным консерватизмом. Соответственно, и в качестве союзников чешские коммунисты выбрали себе не «левых» толерантно-европейского склада, а условно «правых» – то есть социал-консерваторов, национал-патриотов, традиционалистов, евроскептиков. Итог говорит сам за себя: в то время как, например, в Голландии реформированные  «коммунисты» набирают на выборах меньше голосов, чем «Партия защиты животных», чешские коммунисты-патриоты из КПЧМ на последних региональных выборах (октябрь 2012) получили 20,4% голосов, даже несмотря на действующие в стране крайне жёсткие антикоммунистические законы.

 

Коммунисты и псевдоконсерватизм «Единой России»

 

В этой связи может быть задан естественный вопрос: могут ли коммунисты поддержать якобы консервативный курс правящего в России режима Путина и партии «Единая Россия», объявившей консерватизм своей идеологией на ХI Съезде 21 ноября 2009 года?

Именно к ответу «да» коммунистов пытаются склонить и сами политтехнологи режима, специально запустившие медиапроект под названием «Кургинян», трансформировав его с политпроект движение «Суть времени». Но для того, чтобы ответить на этот вопрос правильно, необходимо опять-таки преодолеть «магию слов», отвлечься от ярлыков и проанализировать суть явления, а не его внешнюю форму.

В чём состоит консерватизм правящего в РФ режима в целом и партии власти в частности? Что именно является для них предметом консервации?

Объектом консервации для правящего режима, прежде всего, являются итоги приватизации, то есть итоги криминального захвата частными лицами продуктов труда поколений русских, советских людей. Параллельно с этим «консервируется» то есть сохраняется и стабилизируется колониально-сырьевое положение России в мировой капиталистической системе. Провозглашение консерватизма официальной идеологией никак не помешало правящему режиму продолжить разрушительные «реформы» армии, науки и системы образования, допустить создание на русской земле базы НАТО, втянуть страну в ВТО, добив, тем самым, остатки отечественной промышленности и сельского хозяйства, принять целый пакет чудовищных по своему деструктивному потенциалу ювенальных законов, разрушающих семью, продолжить политику замещения и вытеснения коренного русского населения мигрантами из стран Азии, а то и Африки.

Таким образом, провозглашая идеологию консерватизма на словах, режим на деле не только не стал отстаивать собственно традиционные духовные, национально-государственные и семейные ценности, но и усилил наступление на них. Кстати говоря, даже полулиберальный мировой «консервативный интернационал» – так называемая «Европейская народная партия» – отказался принять «Единую Россию» даже в качестве наблюдателей, справедливо сочтя её «организацией без внятной политической программы, специально созданной под выборы».

Если в отдельно взятых случаях отдельные представители партии власти всё-таки проявляют инициативы по защите традиционных ценностей, то в этих отдельных случаях коммунисты показывают, что готовы не только их поддержать, но и идти в этом направлении гораздо дальше и решительнее, нежели они сами. Например, представители КПРФ в законодательных органах власти готовы не только поддержать, но и развить инициативы тех депутатов-единороссов, что выступают против пропаганды гомосексуализма и педофилии, абортов. Фракция КПРФ поддержала Заявление Госдумы против оскорбления чувств верующих. Представители КПРФ совместно с другими депутатскими фракциями внесли в Государственную Думу проект закона об уголовном наказании за оскорбление чувств верующих и осквернение святынь, который возобновляет действие тех норм, что были зафиксированы в УК РСФСР, еще при Советской власти.

В составе Государственной Думы и региональных законодательных собраний наши депутаты входят в состав межфракционных групп по защите традиционных, христианских ценностей. В Государственной Думе в рамках такой группы, в которую вошли 20 депутатов, мы сотрудничаем, в том числе, и с некоторыми представителями «Единой России». Кстати, группа создана по инициативе и под руководством депутата именно фракции КПРФ – Сергея Анатольевича Гаврилова, активного участника деятельности Всемирного русского народного собора. Таким образом, мы занимаем вполне конструктивную позицию и в вопросе защиты традиционных религиозных, национально-культурных, национально-государственных и семейных ценностей и готовы сотрудничать со всеми заинтересованными политическими силами.

Но, в то же время, мы отдаём себе отчёт в том, что консерватизм «партии власти» и в целом правящего режима не может быть последовательным. Отдельные инициативы отдельных представителей власти не могут изменить её генеральную линию, состоящую во втягивании России в систему глобального капитализма, причём на правах сырьевой колонии. А капитализм (особенно на современной стадии глобализма) с сохранением традиционных ценностей несовместим. В наших же российских условиях он не совместим  – что ещё более важно – и просто с национальным выживанием.

Ещё в феврале 2006 года Председатель ЦКРК КПРФ В.С. Никитин в своей статье «Мы выстоим и победим (Об опасностях, грозящих КПРФ, и действиях по защите партии)» предупреждал о том, что партия власти расчищает для себя и своего консерватизма патриотическое поле. В.С. Никитин, в частности, писал: «Предполагается, что власть путём скачка в нужный момент откажется от либерализма и обратится к идеологии, внешне отвечающей традиционным, проверенным веками принципам русской цивилизации. Эту идеологию власть решила назвать консерватизмом». Ключевое слово здесь – «внешне». То есть создаётся внешний пиар-образ консерватизма, а под его покровом продолжается выкачка природных ресурсов, уничтожение обороноспособности, ликвидация продовольственной безопасности, уничтожение системы образования, вытеснение Русских мигрантами, пропаганда разврата в СМИ и насаждение его через школьные программы «полового воспитания», уничтожение семьи посредством ювенальной юстиции и т.д. Одним словом – уничтожение всех традиционных скреп общества.

Мы ни в коем случае не выступаем против консерватизма. Прежде всего, консерватизма, с точки зрения сохранения советских ценностей, которые достались нам от эпохи советской цивилизации и являющихся теми скрепами, что удерживает нынешнее российское общество от саморазрушения. Но мы не можем не выступить против использования консерватизма в качестве дутой обманки, в качестве прикрытия для планомерного уничтожения наших святынь, нашего образа жизни, основ нашего общества. Именно поэтому мы отвергаем курс правящего режима и являемся его решительными и последовательными противниками.

Именно поэтому мы можем сказать, что из всех существующих в России политических партий только КПРФ может предложить реальную программу защиты традиционных, подлинно консервативных ценностей – потому, что только КПРФ предлагает выход за рамки капиталистических отношений, за рамки капиталократии как системы власти, предполагающей ликвидацию всех нерыночных ценностей и категорий.

 

Вместо заключения

 

Нам постоянно навязывают мысль о безальтернативности т.н. «исторического прогресса». О том, что т.н. «современное общество» со всеми его атрибутами «прогрессивнее» общества традиционного и патриархального и «назад пути нет». Против нас всякий раз выдвигают нелепый, в сущности, аргумент: «вы что, хотите повернуть время вспять?».

На это мы можем сказать одно: эволюция никогда не идёт по прямой. Случайные мутации возникают постоянно, но только время и естественный отбор могут выбрать из них жизнеспособные. И, кстати, мутации, подхватываемые естественным отбором, составляют ничтожное меньшинство. Потому что очень трудно путём случайного изменения улучшить систему, совершенствовавшуюся в течение большого промежутка времени. Подавляющее большинство мутаций не проходят проверку временем и естественным отбором и исчезают вместе со своими носителями. И на место таких «современных» мутантов опять возвращаются особи старого, консервативного, многократно проверенного генотипа. Но для того, чтобы отделить зёрна от плевел почти всегда требуется время. Это, очевидно, относится к мутациям не только генетическим, но и социальным.

Апологеты «модернизма» подобны наивным людям, увидевшим недавно родившегося пятиногого телёнка. «Смотрите, – говорят они, – Это эволюция. Раньше коровы были четвероногими, а теперь новая корова родилась пятиногой. Значит, будущее за пятиногими коровами! Историю нельзя повернуть вспять!». Но проходит время и оказывается, что никакого будущего за пятиногим телёнком нет. Это просто урод, выродок. «Новое» далеко не всегда «прогрессивнее» «старого», и далеко не за всяким «новым» – будущее. В мире много тупиковых девиаций, временных отклонений от нормы.

Как отмечается в докладе Председателя ЦК КПРФ Г.А. Зюганова, глобализация сыграла роль спускового крючка, запустив процессы, направленные против основополагающих ценностей человеческой цивилизации.

Мы смотрим на так называемое «современное общество» – общество позднего капитализма – и что мы видим? Сложная социальная структура, характерная для традиционных обществ, упразднена и редуцирована до примитивной толпо-элитарной модели. Это прогресс? Нет, это деградация. Цветущее этническое многообразие (как расово-биологическое, так и культурное) стремительно исчезает. Это эволюция? Нет, это упрощение системы а, следовательно, снижение её жизнеспособности. Искусство, ещё сравнительно недавно высокоразвитое, стремительно замещается коммерческой шоу-индустрией. Реп и блатной шансон заменил симфонии и распевы, мазня «авангардных художников» – на месте иконописи, безликие блочные новостройки – вместо барокко и классицизма. Это прогресс? Нет, это явная деградация. Об уровне образования не стоит и говорить: и в России, и в Европе, и в США сегодняшнее среднее и высшее образование чудовищно деградировало по сравнению с уровнем 60-х-70-х годов прошлого века. Кризис фундаментальной и прикладной науки пока не столь очевиден, но и он неизбежен в силу как методологического тупика, так и в силу упомянутого разрушения системы образования.

Далее, нам пытаются представить в качестве «необратимого прогресса» эмансипацию женщин, распад сначала расширенной, а затем и нуклеарной семьи, легализацию содомитов и прочих извращенцев. Это прогресс? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять очевидное: если в первом обществе женщины хранительницы домашнего очага, воспитывают детей, а во втором – только занимаются карьерой и пользуются контрацептивами или делают аборты, то неизбежно со временем первое общество расширится, а второе – сократится. Это и происходит. Внутри самой Европы «отсталые» арабы, турки и негры стремительно изменяют этнический баланс, а коренное белое население вымирает. Нетрудно понять, на чьей стороне в данном случае естественный отбор и эволюция.

То же самое относится к этнической консолидации. Атомизированное общество либеральных «свободных индивидуумов» не способно противостоять солидарным этническим кланам, сохраняющим внутри себя в качестве связывающего начала структуры традиционного общества. Расслабленные европейские агностики-постхристиане не могут противопоставить живой мощи Ислама ничего, кроме идиотских карикатур и ещё более идиотских роликов.

По меркам человеческой истории, насчитывающей десятки тысяч лет (а, если считать с возникновения человека как рода, то и миллионы), эпоха капитализма – эпоха отрицания многотысячелетних ценностей и норм социальной организации – длится лишь краткий миг. Она не проверена временем, не прошла испытания практикой. Стремительность происходящих на наших глазах изменений нам пытаются объяснить беспочвенными, если не сказать вздорными «теориями» об «ускорении исторического времени», об экспоненциальном характере эволюции и т.п.

На самом деле это типичная аберрация приближения. Ход истории нам кажется ускоряющимся только из-за преувеличения значения, масштаба и плотности близких к нам по времени событий по сравнению с отдалёнными. Порождённое капиталистическими отношениями антитрадиционное общество подобно тому самому пятиногому телёнку. Нам кажется, будто его рождение открыло целую эпоху, новую страницу скотьего племени, что теперь пятиногие коровы придут на смену четвероногим, а потом дойдёт очередь и до овец, и до поросят. Но вот, драматическая история жизни уродца подходит к концу, и он бесславно издыхает. И нам снова кажется, что произошло событие великого масштаба: исторический шанс не реализовался, патриархальный архаизм четырёхногости возобладал над «революционным прорывом» пятиногости. Но если посмотреть на всё произошедшее в масштабах вида, то ничего существенного вообще не произошло. Родился уродец – и сдох без каких-либо последствий. Другое дело – эволюция как развитие действительно важных для приспособления качеств. В рамках человеческого общества – это неуклонное движение к социализму.

Консервативные ценности, традиционная модель общества восстановятся и восторжествуют в любом случае,диалектически направляя нас к социалистическому прогрессу.  Потому, что только такой путь обеспечивает устойчивое жизневоспроизводство человеческих популяций, а система, их отрицающая – не обеспечивает. Вопрос совершенно не в том, за каким типом общества будущее – за традиционным или за антитрадиционным. Нет сомнения, что за традиционным. За таким, которое консолидировано духовными, социалистическими принципами. За таким, в котором учёный сохраняет и передаёт знания, воин – воюет, а работник – работает. За таким, в котором женщина хранит семейный очаг, рожает детей, а не пытается играть в мужчину.

Весь вопрос только в том, как произойдёт восстановление традиционного порядка вещей. Варианта тут ровно два. Либо мы сами, и прежде всего, русские, россияне, сможем преодолеть вирус капитализма, расчеловечивания, избавиться от вредной социальной мутации. Либо мы этого не сможем – и исчезнем вместе с ней. И тогда другие народы, которые вместо нас, русских, реализуют эту всемирно-историческую миссию преодоления антигуманной, всеразрушающей капиталистической социальной мутации, будут дальше идти по пути социального прогресса.

И с точки зрения глобальной человеческой истории в этом тоже не будет ничего экстраординарного. Такое происходило в истории с завидной регулярностью. И если от погибшего Рима или цивилизации майя осталась хотя бы историческая память и культурное наследие, то, например, от доиндоевропейских цивилизаций Европы или от доарийской Индии не осталось практически ничего.

Но так уж устроен человек, равно как, впрочем, любое живое существо, что собственное выживание для него – это вопрос далеко не философски отвлечённый. Нас ведёт древний, как сама жизнь, инстинкт выживания. Выживания физического, выживания этнического, выживания культурного, выживания национально-государственного и цивилизационного. Защищая традиционные ценности, свои святыни, свою веру, защищая от распада культуру, цивилизацию, образование, национальную идентичность, нормы семейной жизни, мы просто боремся за жизнь: свою, своих близких, своего рода, своего народа, да и всего человечества. Все, кто хочет выжить – просто обречены делать то же самое вместе с нами. Независимо от их субъективного отношения к коммунистической идеологии, у них нет иного пути, как присоединяться к нам и создавать некапиталистические, нерыночные, немонетарные, неростовщические модели социального устройства. То есть – в той или иной форме – модели социалистические. А те, кто хочет толерантно вымереть и освободить место для других народов – тем самое место среди либералов и «настоящих левых».

Сергей Строев

Теги: , , , , , ,

Мир капитализма и современное производство: глобальное противоречие

Довольно любопытную информацию опубликовал в своем блоге известный политтехнолог Олег Матвейчев (http://matveychev-oleg.livejournal.com/4423823.html?utm_source=twsharing&utm_medium=social ).

Он рассказал о содержании интервью, которое Адэр Тернер, бывший вице-президент европейского отделения банка Merrill Lynch и экс-руководитель британского Управления по финансовому регулированию и надзору, дал изданию Business Insider (http://www.businessinsider.com/lord-adair-turner-tech-capitalism-wages-inequality-precariat-2016-11).

В этом интервью «финансовый волк» достаточно неожиданно разворачивает суть концепции так называемого постиндустриального технологического общества (некоторые еще называют информационным).

Дело в том, что целый ряд буржуазных экспертов рассуждает о неком капиталистическом рае на земле, который якобы наступает по мере перехода в новые техноуклады, что позволяет практически полностью «роботизировать» производство, свести себестоимость продукции к минимуму а, значит, создать общество «всеобщего изобилия».

Как сообщает всемирная электронная энциклопедия (Википедия): «Постиндустриа́льное о́бщество — общество, в экономике которого преобладает инновационный сектор экономики с высокопроизводительной промышленностью, индустрией знаний, с высокой долей в ВВП высококачественных и инновационных услуг, с конкуренцией во всех видах экономической и иной деятельности, а также более высокой долей населения, занятого в сфере услуг, нежели в промышленном производстве.

В постиндустриальном обществе эффективная инновационная промышленность насыщает потребности всех экономических агентов, потребителей и населения, постепенно снижая темпы своего роста и наращивая качественные, инновационные изменения».

Так вот, Тернер утверждает, что «четвертая технологическая революция может привести к тому, что все ресурсы будут сосредоточены в руках компаний-гигантов, у которых есть необходимые знания и навыки для создания софта, в то время как все остальные будут вынуждены довольствоваться крайне низкооплачиваемой работой. Если во время индустриальной революции развитие технологий всегда приводило к созданию рабочих мест, то текущая революция технологий приводит только к их сокращению. Например, если Генри Форд хотел построить две фабрики вместо одной, то ему требовалось в два раза больше рабочих. Теперь же, напротив, массовая роботизация вытесняет людей из сферы промышленности и производства: так, согласно докладу канадского Международного института развития в ближайшие десять лет роботы смогут заменить более половины шахтеров».

При этом «финский экономист и предприниматель Бьорн Валрус <…>. считает, что автоматизация в скором времени приведет к полному исчезновению рабочего класса».

Вот как об этом пишет известный публицист Ю.П. Белов: «Новомодные буржуазные концепции постиндустриального информационного общества по сути являются дочерними теориями конвергенции. Их стержневая основа — общество массового потребления. Оно стало возможным благодаря технологическому прорыву (рождению высокопроизводительных массовых конвейерных технологий), создавшему возможность резкого увеличения производства товаров и услуг. В обществе массового потребления резко выросла сфера услуг — сервисный сектор экономики. Данный факт Ростоу охарактеризовал как переход от индустриального общества («стадии зрелости», по тому же Ростоу) к обществу постиндустриальному, и это дало основание постиндустриалам утверждать, что идёт быстрое сужение ядра пролетариата — промышленных рабочих. Стало быть, сужается и социальная база марксизма, его будущее оказывается под вопросом. Таков вывод постиндустриалов, но никак не коммунистов — марксистов-ленинцев. <. Нет, не исчезает промышленный рабочий класс. Исчезает наше старое представление о нём. . Понятно, что при неоиндустриализации в первую очередь развивается промышленный пролетариат, через труд которого материализуются новейшие достижения науки и техники. Сказанное не противоречит ленинской характеристике империализма как паразитического и загнивающего капитализма» (http://www.rline.tv/news/2016-11-01-ot-opportunizma-k-kapitalizmu-chto-dalshe/ ).

В самом деле, даже если производство средств производства дойдет до такой степени, что машины будут безостановочно создавать машины, это, во-первых, не отменит существования пролетариев умственного труда, а, во-вторых, и это самое главное, не отменит звериной сущности капитализма как общества угнетения человека человеком, и труда – капиталом, который «пожирает» прибавочную стоимость.

А это значит, что возникшее противоречие между производительными силами и производственными отношениями капитализм будет решать в свою пользу людоедскими методами.

Как отмечает известный ученый-марксист, С.А. Строев в своей работе «Коммунистическое движение в постиндустриальную эпоху: новые вопросы и новые ответы»: «сохранение старых капиталистических производственных отношений искусственно сдерживает развитие производительных сил, насильственно препятствует свободному распространению информационных продуктов и противоестественным, насильственным путём возвращает общество в состояние не-изобилия, в состояние нужды – ибо только в таком состоянии капиталистические отношения способны самоподдерживаться, а капиталистические элиты – сохранять свой социальный и экономический статус. Конфликт между опережающим развитием производительных сил и тормозящим исторический прогресс отставанием наличных производственных отношений – вот, в соответствии с марксистской теорией, причина всех социальных революций» (http://anti-glob.ru/old/st/str09.htm ).

Отсюда следует, что чем более активно развиваться технологии в обществе в капиталистической системой общественных и производственных отношений, тем в большей степени капитал будет закабалять всех и вся, превращая большинство в деклассированных люмпенов (раз машины лучше справляются с работой) и беспощадно эксплуатируя всех и каждого.

Таким образом, капитализм доходит до фактически рабовладельческого, а затем и геноцидного отношения к человеческой личности, подминая под себя любые средства производства, включая средства производства информации (как материальные, так и собственно информационные технологии).

В результате, получая добавочную стоимость за счет продажи технологии, информации, «услуг» (включая различного рода услуги, связанные с извращением естественной человеческой жизни), капитал, исходя из классовой логики, просто вынужден утилизировать и фундаментальные ценности и их носителей — собственно людей.

С.А. Строев пишет: «Наличный уровень развития производительных сил в развитых странах уже практически достаточен для снятия частной собственности естественным путём, для обесценивания владения собственностью в мире всеобщего изобилия (подобно тому, как обесценивается и лишается смысла владение бочками воды на берегу бескрайнего озера). Но этот же самый уровень развития производительных сил может быть использован и для создания искусственного, фантомного мира, имеющего только одну задачу – отчуждения человека от реальности и сохранения капиталистических отношений вопреки объективной экономической реальности. Такой путь тоже возможен и уже реализуется. Переведя капиталистические отношения из мира вещественного реального производства в мир навязанной обществу виртуальной реальности»

Строев ясно показывает, что, так как «роль того или иного производства определяется мерой участия в этом производстве трудящихся и совокупным объёмом вкладываемого в него общественного труда, то да – производство предметов первой жизненной необходимости действительно уходит на второй план, а на передний план выходит производство информации», но это производство информации полностью подчиняется законам, прописанным классиками марксизма-ленинизма»

В борьбе за ресурсы капитал беспощаден. Отвечая на вопрос «Можно ли считать общество «золотого миллиарда» единым классом новых капиталистов, основанном на эксплуатации остального человечества?», Строев, на наш взгляд, абсолютно справедливо указывает: «Едва ли. Да, «золотой миллиард» действительно эксплуатирует труд «третьего мира», вывозя промышленное производство в регионы с дешёвой рабочей силой. Но давайте задумаемся: а почему вдруг архитекторы Нового Мирового Порядка, все эти господа из римских и бильденбергских клубов, начали упорно внедрять по всему миру программы контроля над рождаемостью? Что-то здесь не сходится. Если их сверхдоходы основаны на эксплуатации труда народов «третьего мира», то эти суперкапиталисты должны были быть заинтересованы как раз наоборот в увеличении эксплуатируемых трудовых ресурсов! Но они заинтересованы в обратном: в том, чтобы население «третьего мира» сократилось до минимума, оставив им все природные ресурсы своих стран. Из этого следует, что, хотя «золотой миллиард» и эксплуатирует труд «третьего мира», но эта эксплуатация не является для него жизненно необходимой. Исчезни вдруг в одночасье население «третьего мира» – и социальная структура оставшегося на Земле «золотого миллиарда» изменится не намного.

Откат обратно в индустриальное общество будет, во-первых, далеко не полным, а во-вторых – временным. Потому, что главный и основной источник социальной структуры этого общества – уровень развития его производительных сил, а не эксплуатация труда остального человечества. Если же «золотой миллиард» стремится держать остальное человечество в нищете, то не потому, что так безжалостно эксплуатирует его труд, а потому, что стремится присвоить себе невосполнимые природные ресурсы всей планеты и не допустить конкуренции в потреблении этих ресурсов. Ресурсы стремительно истощаются. На поддержание уровня потребления одного «золотого миллиарда» – и то уже не хватает. А на шесть «золотых миллиардов» — точно не хватит».

Понятно, что до таких апокалиптических сценариев – относительно далеко. Пока еще роботы не столь развиты, чтобы заменить собой «привычное» нам промышленное производство. Оно пока еще нужно капиталу, и на это указывает успех Трампа, который представляет именно реальную индустрию в противовес финансовым спекулянтам, и хочет вернуть «старое-доброе» индустриальное производство в Америку.

Но тенденции это не меняет!

Мир капитализма неизбежно идет к виртуализации, в которой существует одна реальность, где человек человеку волк и товар, а о чем-либо Святом, кроме «святыни» денег говорить нельзя.

Это фактически – концлагерь. А не «рай на земле». Сначала концлагерь для всего, что за пределами «золотого миллиарда», а потом – концлагерь и на территории «золотого миллиарда», ибо капитализм подобно пораженному раковой опухолью организма, который съедает сам себя.

Из этой ситуации есть выход, и этот выход, конечно же, — социализм, то есть общественный строй, при котором прибавочная стоимость направляется на развитие всего общества, а не его «раковых клеток».

В условиях быстрого развития информационных технологий и информационного пространства именно революционное обобществление соответствующих средств производства производительных сил и их продуктов может в корне изменить ситуацию.

Строев пишет: «та страна, которая, имея достаточные средства стратегического сдерживания (ядерное оружие и современные средства его доставки и защиты), сегодня грамотно и эффективно провела бы радикальную реформу принципов «авторского права» и «интеллектуальной собственности», почти автоматически стала бы лидером мирового развития. Хотя бы просто потому, что сняла бы основной существующий на сегодня барьер свободному развитию знания, превращающегося в основную и непосредственную производственную силу <…> Капиталистические производственные отношения пришли в противоречие с уровнем производительных сил. Пересмотр принципов авторского права и интеллектуальной собственности имеет ключевое значение для перехода к новым отношениям и прорыва к мировому лидерству».

Любопытно, что в статье Олега Матвейчева, с который мы начали эту заметку, есть такой фрагмент: «Например, в Facebook при рыночной капитализации в $370 млрд. работают только 14 тысяч человек, и первоначальные инвестиции в компанию были не так уж велики. «Причина этого заключается в одном исключительном экономическом свойстве технологий — если вам удалось создать одну копию программного продукта, остальные несколько миллионов копий не будут стоить вам ничего», — говорит Тернер»

«Вам» — в данном случае означает владельца компании капиталиста Цукерберга, который контролирует эти копии. А если бы ресурсы миллиардов людей не уходили в виде прибавочной стоимости в карманы цукербергов, а направлялись бы на развитие трудящихся? То же самое касается и, например, Microsoft.

Конечно, социалистическая революция невозможна без отрыва людей от болезненных удовольствий, насаждаемых в рамках культа потребления и выстраивания духовных приоритетов.

Но это – отдельный разговор, здесь же подчеркнём, что без обобществления постиндустриальных технологий, включая информационные технологии и информационную среду, невозможно избавить и Россию, все человечество от страшной опасности нового рабовладельческого строя и глобального геноцида, к которым капитал идет в рамках попыток в свою пользу решить новые противоречия, возникшие на уровне самого «базиса».

Редакция радиостанции «Радиогазета Слово»

Теги: , , , ,

Лавка «Cлово»

Хочу в СССР-2